— Отходит.

— Сходи к нему, Павлуша, — сказала она опять, как тогда. — Не откладывай. А то не успеешь — и будешь всю жизнь думать, что не успел. Незакрытое за умершим тяжело носить. Сходи, пока живой.

Я ничего не ответил, но понял, что Аграфена права и тут, как была права во всём, что касалось людей и смерти. Незакрытое за умершим тяжело носить. А у меня с Гордеевым было незакрытое — восемнадцать лет вражды, для меня полтора, но всё равно незакрытых, — и закрыть их можно было только при его жизни, пойдя к нему. После смерти не закроешь — после смерти останется только носить.

Я закрыл тетрадь. За окном горел фонарь. Где-то на другом конце города угасал старик, с уходом которого закроется и последний несведённый счёт — не денежный, а тот, давний, восемнадцатилетний. И я знал, что скоро, очень скоро мне придётся всё-таки решить то, что я отложил: пойти к нему или нет. Ровное место не будет вполне ровным, пока там, на краю, не доиграна эта последняя, тихая, горькая партия. Но это будет уже в другой главе моей жизни — той, что начиналась с этого сентября, с закрытых долгов и опустевшего дома. Что-то первое и большое кончилось этим сентябрём — кончилось тихо, как и подобает кончаться настоящему: без черты, без объявления, просто в один день ты оглядываешься и видишь, что то, чем ты жил полтора года, прожито, и впереди — другое. Полтора года я приходил в себя в чужой жизни, осваивался, отбивался, строил, рос вместе с городом из чужака в своего. Это время кончилось. Я стал своим. Дело встало. Дети выросли. Долги закрылись. И теперь начиналось то, для чего, может быть, всё это и затевалось, — не выживание, а жизнь; не борьба за место, а жизнь на отвоёванном месте; не оборона, а тишина после неё, в которой ещё предстояло научиться жить.

А прежде тишины предстояло доделать одно — то, к чему звала и Аграфена, и собственное моё сердце, и сама приближающаяся осень. Предстояло пойти к умирающему врагу. И я знал теперь твёрдо, что пойду — на днях, как только наберусь духу; что не оставлю этого незакрытым; что доиграю последнюю партию по-человечески, чем бы он меня ни встретил. Но это будет завтра или послезавтра. А нынче — нынче я был никому не должен, дом был тих, фонарь горел, и старая женщина в кресле ждала ужина.

Я погасил лампу и пошёл к Аграфене — позвать её к столу и побыть с ней, потому что нас в доме осталось теперь двое, и тем дороже было это «двое». Мы поужинали вдвоём, неторопливо, без лишних слов, как ужинают старики и те, кто рядом со стариками научился их молчаливому покою; и в этом тихом ужине вдвоём, в опустевшем после детей доме, под ровным светом лампы, было своё, осеннее, прощальное тепло — тепло конца одной поры и кануна другой.