* * *

Он принял меня в задней комнате лавки, за чаем — крепким, в стаканах с подстаканниками, — и мы прежде поговорили, как водится, о пустом: о видах на осеннюю торговлю, о ценах, о том, что навигация скоро станет и надо успеть с последними баржами. Цукерман говорил неторопливо, взвешенно, с лёгким своеобразным выговором, который я за полтора года перестал замечать, как перестаёшь замечать всякую привычную особенность привычного человека.

Потом я выложил на стол мешочек.

— Восемьсот двадцать, Аарон Моисеевич. Основное и проценты. Спасибо вам. Выручили вы меня в марте крепко.

Цукерман не торопясь подвинул мешочек к себе, но не открыл, не стал пересчитывать при мне — и в этом непересчитывании было больше уважения, чем в любых словах: он мне верил, что там ровно столько, сколько сказано.

— Сочтёмся после, для порядка, — сказал он. — А что выручил — так на то и деньги, Павел Андреевич, чтобы выручать. Деньги, которые только лежат, — мёртвые деньги. Деньги живут, когда работают. Я вам дал — ваша печь на них встала — печь даёт кирпич — кирпич строит город — город богатеет — в богатом городе и моя торговля идёт лучше. Вот и весь мой процент, помимо тех двадцати рублей. Я не из доброты дал. Я дал с расчётом. И расчёт оправдался.

Я улыбнулся — он говорил почти теми же словами, что Варвара про школу: не из доброты, а с расчётом. И в этом совпадении была не корысть, как подумал бы поверхностный человек, а та высшая, трезвая форма участия в общем деле, когда твоя выгода и общее благо идут об руку, и оттого помощь твёрже всякой благотворительности, ибо опирается не на переменчивое настроение, а на постоянный интерес.

— Хороший расчёт, Аарон Моисеевич, — сказал я. — Дальний. Я такой уважаю. Кто считает до завтра — тот мелок. А кто до того, что в богатом городе и внукам торговать сытнее, — тот купец.

Цукерман отхлебнул чаю, помолчал и сказал, глядя в стакан, негромко, как говорят о том, что давно лежит на сердце:

— Я вам, Павел Андреевич, одно скажу, а вы примите как хотите. Я в этом городе тридцать лет торгую. И тридцать лет хожу с оглядкой — не оттого, что виноват в чём, а оттого, что наш брат привык: чуть что в городе не так, мор ли, недород ли, недоимка ли, — первым делом поищут, на кого свалить, и нашего брата на этот случай держат под рукой, как держат тёплое на холодный день.

Он помолчал, обхватив ладонями стакан.

— При прежних головах я это знал и жил с оглядкой, тихо, не высовываясь. А при вас впервые за тридцать лет перестал оглядываться. Не оттого, что вы мне ссуду вернули, — ссуда дело торговое. А оттого, что вы зимой, когда про вас пустили это про «продался евреям», не отшатнулись, а пришли ко мне чай пить при всём городе. Я этого до смерти не забуду. Это дороже всякого процента. Человек, при котором нашему брату можно не оглядываться, — редкий человек. Я таких на своём веку видел двух или трёх.