И в этих её словах — «места материнского занимать не буду, своё дружеское заслужу» — была та редкая мудрость и то редкое достоинство, по которым я и узнавал в ней ровню. Иная, входя в дом с детьми, либо лезет в матери, либо воюет с памятью покойной; а Варвара сразу, наперёд, отвела себе верное место — не материнское, занятое, а своё, дружеское, которое надо заслужить. Так мог рассудить только человек большого такта и большого сердца. И я в который раз убедился, что не ошибся в ней, что лучшей хозяйки моему дому и лучшего друга моим детям не найти.

* * *

И вот тут, в эту минуту, всё и решилось — хоть и не было сказано ещё последнего слова.

Я мог бы сказать его сейчас. Оно стояло у меня на языке — то слово, что всё определяет, после которого посылают сватов и назначают день. И Варвара, я видел, ждала его — не торопя, не понуждая, но ждала, готовая принять. Минута была та самая, единственная, когда слово сказалось бы легко и было бы принято.

И всё-таки я не сказал его — и она, кажется, поняла и не была разочарована, потому что понимала меня, как мало кто понимал.

Не сказал я потому, что было всё-таки ещё не вполне время. Не из робости теперь — робость прошла в этом тёплом разговоре, — а из чувства правильного срока, того самого чувства, что вело меня весь этот год. Сорок дней по Гордееву ещё не вышли; свататься, когда в городе свежая могила, которую я сам провожал, было бы поспешно, неловко, не по-людски. Дети были в Петербурге; такое решали при детях, с детьми, на Рождество, когда соберёмся все. И самой Варваре, я чувствовал, нужен был не наскок, а чтоб пришли за нею чинно, обстоятельно, с уважением к ней и к её семилетнему вдовству, — не схватив минуту, а в свой, правильный, обдуманный срок.

Да и в самом этом несказанном слове, в этой отсрочке на малый срок, было своё, особое тепло — тепло предвкушения, какого не бывает при поспешности. Мы оба знали теперь, чем кончится; знали, и оттого могли позволить себе не торопиться, насладиться этим коротким сроком ожидания, в котором всё уже решено, а ничего ещё не названо, и оттого всё ещё впереди. Молодые торопятся, боясь упустить; а нам с Варварою упускать было нечего — решённое не упустишь, — и мы могли позволить себе роскошь медленности, роскошь немногих недель, в которые любовь уже есть, а обязательства ещё нет, и в которые тем слаще обоим, что оба знают: будет, скоро будет, после Рождества. Это была не нерешительность уже. Это было сознательное продление сладкой поры — той единственной в поздней любви поры предвкушения, которую грех скомкать поспешностью.