И я рассказывал — сколько мог рассказать, не открывая невозможного. О Нижнеярске не говорил, разумеется, — а говорил о том, что и мне бывало одиноко, что дом без жены пуст, что дети выросли и разъехались и что пустой дом давит. Говорил правду — ту правду, какую мог сказать, не открывая тайны. И этой правды, неполной, но не лживой, было довольно, чтобы между нами протянулось то тёплое, ясное понимание, какое протягивается между двумя немолодыми, много пережившими людьми, узнавшими друг в друге — родственную душу, ровню, пару.

— Вы знаете, Павел Андреевич, — сказала Варвара в какой-то миг, глядя на огонь в печи, — я ведь за вас замуж не пойду по молодой любви. Молодую любовь я отжила, не было её толком и в молодости. Я за вас пойду по другому — по уважению, по тому, что вы человек, какого я за всю жизнь одного встретила. Это, может, крепче молодой любви. Молодая любовь горит и гаснет, а уважение — оно ровное, оно греет долго. Вот такое я вам предлагаю, коли надумаете: не пожар, а ровное тепло на остаток дней. Подумайте, надо ли вам такое. Может, вам пожара хочется.

— Не хочется мне пожара, Варвара Алексеевна, — сказал я. — Отгорели мои пожары. Мне ровного тепла и хочется — на остаток дней. Такого самого, какое вы предлагаете. Лучше и не скажешь.

Она помолчала, потом спросила — прямо, как умела:

— А дети ваши? Анна, Николай? Примут они меня? Я ведь им чужая. У них мать была, память. Мачеха — слово недоброе. Не хочу входить в дом, где меня детьми не примут. Лучше вовсе не входить.

— Анна вас приняла давно, — сказал я. — Помните, по весне на чай заходила? Вернулась тёплая. Сказала про вас — «тётя, которой у меня нет, но если бы была, я бы хотела такую». Это её слова, я их запомнил. А Николай — Николай добрый, он примет всякого, кого я приму, он мне верит. Не бойтесь за детей, Варвара Алексеевна. Они выросли, у них своя жизнь, в Петербурге; в дом они приезжают гостями, на Рождество да на лето. И им же лучше будет знать, что дом не пустой, что есть кому отца обиходить, когда они далеко. Дети не за себя боятся в таких делах — за отца, чтоб не одинок был. А вы их от этой заботы избавите. Они вам за это спасибо скажут.

— Дай-то бог, — проговорила Варвара, и видно было, что этот вопрос — про детей, про «мачеху» — мучил её, может, больше всех прочих, как мучает он всякую женщину, входящую в дом, где есть чужие дети. — Я детей ваших не трону, Павел Андреевич. Не стану ни матерью прикидываться, ни в душу лезть. Буду им — старший друг, коли позволят. Не больше, но и не меньше. Места материнского занимать не буду — оно занято памятью, и пусть. А своё, дружеское, заслужу, коли дадут заслужить.