— Читал, батюшка, — ровно ответил я, не отводя глаз. — А отсутствовал исключительно по делу. Я нынче официальный воспитанник Анны Францевны Адельсон, нашей попечительницы. Был у нее на званом обеде. С высшим сословием и купечеством общался. Вот и задержали меня там.

Иону зримо перекосило. Его губы сжались в тонкую линию.

— Давно ли ты исповедался, Арсений? Душа твоя гордыней смердит.

Я мысленно чертыхнулся. Только исповеди мне сейчас не хватало.

— Давненько, батюшка, — попытался я аккуратно соскочить с темы. — Еще при прошлом батюшке. Завтра, как от дел освобожусь, так сразу к вам…

Его тяжелая, жесткая рука легла мне на предплечье.

— Какое завтра? Дело это богоугодное, не стоит откладывать. Прямо сейчас грехи твои вытряхивать будем.

Я молча кивнул. Главное, чтобы он отстал.

И мы направились в молельню, Иона руку с плеча не убирал, и я шел как под конвоем.

В полутемной молельной было стыло и тихо. Единственным источником света служила одинокая восковая свеча, горящая перед темной иконой Спасителя.

Отец Иона молча сразу облачился в епитрахиль и встал у аналоя, возвышаясь надо мной.

Я послушно опустился на колени на жесткий, холодный деревянный пол. Мне прошлого урока с батюшкой хватило, не стоит с ними спорить лишний раз, себе дороже выйти может.

Священник накрыл мою голову тяжелым, расшитым крестами краем епитрахили.

— Говори, чадо, — прогудел Иона. — В чем грешен пред Господом нашим?

Я глубоко вдохнул. Играть в святошу было бессмысленно, Иона не поверил бы. Наверняка уже был наслышан. Поэтому я решил выдавать полуправду.

— Врал, отче, — глухо, ровным голосом произнес я из-под тяжелой ткани. — Грешен. Но врал во спасение. И себя, и своих близких. Чтобы мы с голоду в канаве не сдохли, пока другие жировали.

Я почувствовал, как рука священника чуть дрогнула, но он промолчал.

— Не уважал старших, — продолжил я. — Потому что те старшие уважения не стоили. Воровал, батюшка. А милосердия ни от кого не дождался. Грешен в гордыне, потому что рассчитываю только на себя. Грешен батюшка, ибо помогаю ближним своим. Опереться им больше не на кого. Пусть они будут без грехов.

Я замолчал. Свеча тихонько трещала. Иона слушал, ни разу не перебив.

Выдержал паузу, а затем тихо спросил:

— А дарует ли мне Господь спасение за такие дела, батюшка?

Иона протяжно, с каким-то внутренним надрывом вздохнул.

— «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит», — мощным басом процитировал священник слова псалма. — Господь милостив к кающимся, Арсений. Не мне судить, какими страшными путями ты шел и какую ношу на себя взял. Спасение даруется не безгрешным, а тем, кто осознает тьму в своей душе.