— Хлопок — полбеды, Григорий Александрович, — прогудел купец густым, ровным басом. — Вы на железнодорожные подряды посмотрите. Продажа зерна какая, ставки до морских портов роняет в ноль, а на внутренних путях — чистая удавка. Мне кирпич со Шлиссельбургского уезда на столичные стройки везти — так из-за тарифов каждый обоз золотым становится.

Я слушал этот короткий обмен репликами, и губы сами собой сложились в едва заметную усмешку.

Никакой светской мишуры. Ни слова про балы, итальянскую оперу, французскую моду или погоду. Передо мной стояли люди, чье состояние превышало бюджеты некоторых государств, и говорили они про то, что важно для них.

Прощупывали друг друга.

Высокие двустворчатые двери распахнулись абсолютно бесшумно. Степан, застывший у входа, зычным, торжественным голосом объявил:

— Кушать подано-с!

Анна Францевна, мягко опираясь на руку Абрама Михайловича Ушакова, плавно, с достоинством первой проследовала в столовую. Следом, в сопровождении своих зятьев, поплыла в Мария Федоровна. Я замыкал эту процессию, двигаясь позади Абрама Абрамовича, младшего Ушакова.

Ослепительный свет гигантской хрустальной люстры заливал длинный, овальный стол. Здесь царил Service à la russe — строгая русская сервировка. На безупречно белой скатерти стояли лишь низкие жардиньерки с живыми цветами, массивные серебряные канделябры, хрустальные бокалы и высокие фруктовницы. Еду не выставляли напоказ, служанки разносили ее порционно, появляясь из-за спины с левой стороны.

Возле каждого куверта лежала изящная карточка с напечатанным золотом меню. Десять перемен блюд. Настоящий гастрономический марафон.

Как только все заняли места согласно рангу — я оказался на дальнем конце стола, рядом с Абрамом Абрамовичем, — тут же подали первую перемену: обжигающе горячий красный валахский бульон и небольшие серебряные блюдца с миниатюрными слоеными пирожками.

Я сидел словно проглотил лом, не касаясь подлокотников и ни в коем случае не опираясь локтями на край стола. Приходилось напрягаться и контролировать каждое движение.

Дождавшись, пока Анна Францевна первой поднесет ложку ко рту, я последовал ее примеру. Никакого хлюпанья. Никакого прихлебывания с края. Зачерпывать бульон только движением от себя. Свежий французский хлеб я не резал ножом и не кусал от целого ломтя — аккуратно, двумя пальцами отламывал крошечные кусочки над своей тарелкой и отправлял в рот.

Опекунша, сидевшая во главе стола, скользнула по мне быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах мелькнула тень удовлетворения, а губы тронула едва заметная улыбка. Экзамен на застольные манеры я сдавал без единого прокола.