Я отставил трость, сел на топчан и задумался.

Что-то меня грызло.

Анна Францевна сказала: стараться не играть. Все верно.

Только чуйка кричала обратное, а ей я привык доверять.

Я поднялся и направился к черному выходу.

Спустился по лестнице и полез под нее. Достав мешок и развязав тесемки, вынул пачку ассигнаций и отсчитал двести рублей купюрами по двадцать пять. Вернул все на место, прикрыв тряпкой.

Двести — мне хватит на любой случай. И не настолько много, чтобы вызвать у кого-то подозрение, если случайно увидят. Мало ли, может, Анна Францевна дала.

Я поднялся на чердак, разложил купюры по двум внутренним карманам пиджака — по сто в каждый.

«Поехали, — отметил мысленно. — На Литейный. К матушке».

И, взяв трость, спустился вниз.

Маятник напольных часов в холле отбил ровно пять, когда тяжелые створки особняка сомкнулись за спиной. Степан принял промерзшее пальто.

В малой гостиной воздух казался наэлектризованным.

Анна Францевна поднялась навстречу. Черный матовый шелк платья шуршал при каждом движении. На руке в перстне мерцал сапфир, у самого горла ледяной искрой кололся бриллиантовый аграф.

Опекунша молчала, неотрывно изучая мое лицо.

— Синяк так и не сошел, — покачала она головой. — Ступайте к Глаше. Она вас приготовит.

Степан проводил меня в гардеробную.

Комната встретила меня запахом лавандового мыла и крахмала. Горничная уже ждала. Молодая девка, давно отучившаяся краснеть перед господами. На широком пуфе дожидались своего часа разложенные элементы грядущей пытки: сорочка, жилет, фрак, манишка.

Глаша сделала короткий, требовательный жест, указывая на мою одежду.

Оставшись в одном исподнем, пришлось молча довериться чужим рукам.

Было некомфортно, но я лишь вздохнул.

Ритуал начался. Тончайший батист свежей сорочки скользнул по плечам. Золотые запонки сухо щелкнули, намертво сцепив манжеты. Следом Глаша поднесла к горлу жесткий стоячий воротник. Девичьи пальцы ловко зацепили тугую пуговицу, и кадык болезненно вдавился. Дыхание непроизвольно перехватило. Воздух теперь приходилось цедить мелкими порциями.

«Чистая удавка, — пронеслось в голове, пока горничная затягивала черный шелковый галстук безупречным узлом. — Понятно теперь, отчего они в своем высшем свете все такие желчные. Попробуй порадоваться жизни, когда дышать можно через раз».

Белоснежный жилет туго обхватил ребра. Затем настал черед брюк. Лаковые туфли стиснули ступни, издав противный, сухой скрип.

Наконец, чужие руки накинули на плечи сам фрак. Глаша скрупулезно разгладила спину, одернула лацканы и завершающим штрихом натянула на мои кисти тонкие лайковые перчатки, с силой проталкивая каждый палец до упора. Сбитые костяшки скрылись под мягкой кожей.