— Колокольчиками? — Троцкий позволил толику насмешки.

— Серебром, Лев Давидович, полновесным серебром! И ему уже сейчас везут зерно из тех мест, куда пока не добрались наши продотряды. А что будет осенью? Их же цветами встречать будут, врангелевцев с сребрениками!

— Но откуда… откуда у Врангеля деньги, серебро? — задал дельный вопрос Крестинский.

— Мы это выясним, мы это обязательно выясним, но сначала — что?

— Что? — эхом отозвался Ломов.

— Сначала мы должны понять, что враг номер один для нас сейчас не Польша, враг номер один для нас Врангель! И потому наши войска, завершившие операции на Кавказе нужно направить сначала на Врангеля, которого необходимо уничтожить, выжечь огнем, железом, картечью, чем угодно. А потом, конечно, возьмемся за Польшу всерьёз. Без мужиков с ножами за спиной. Кстати, думаю, будет правильно, если товарищ Сталин возглавит ликвидацию врангелевского движения. Пусть там поймут истинную цену товарищу Сталину! Коба, ты согласен?

— Конечно, согласен, — ответил Сталин. Голос у него был тихий, даже ласковый. Но в этой ласковости чувствовалась такая уверенность, что Троцкий, услышав, чуть заметно поморщился. Ленин же, напротив, удовлетворенно кивнул. Он знал: Сталин — человек тяжелый, туповатый, но исполнительный. И, главное, беспощадный. А для войны с мужиками нужна именно беспощадность. Таланты тут не помогут. Помогут верёвки, помогут расстрельные команды.

— И что ты сделаешь с Аверченко?

— Расстрелять? — полувопросительно ответил Сталин. Он произнес это так же спокойно, как если бы его спросили, что взять к ужину, колбасу или селёдку?

— Повесить, непременно повесить, чтобы народ видел. Расстреливать — это несвоевременная роскошь, патроны нам пригодятся. А веревку можно использовать и два, и три раза, экономика должна быть экономной. Впрочем, если ты сочтешь, что Аверченко может быть нам полезным… — тут голову, до того кристально ясную и спокойную, пронзила такая нестерпимая боль, что Ленин на секунду закрыл глаза и схватился за край стола. Вернулось. Всё вернулось. Ну, ничего, сейчас он выпьет порошок аспирина… Третий, четвёртый за день?

Когда он снова открыл глаза, все в комнате смотрели на него с тревогой. Даже Троцкий. Даже Сталин.

Ленин невнятно закончил:

— Сам решишь. Только Крым возьми. Крым — твой.

Сталин кивнул. Никто не заметил, как мелькнула в его глазах короткая, почти неуловимая молния. «Твой» — это хорошо. «Твой» — значит, свой. А свое, как известно, надо брать. И держать. Даже если тот, кто отдал, уже ничего не соображает от головной боли.