Они прошли внутрь. Сначала крохотный тамбур, где пахло мокрой штукатуркой и старыми половиками, а затем коридор. Коридор был длинным, узким, как кишка, и в нем гуляло эхо грозы. Где-то наверху, на втором этаже, хлопнула от сквозняка форточка — звук резкий, словно выстрел пробки из бутылки шампанского.
— Стоим, — тихо сказал товарищ Горыныч, и это слово было не просьбой, а приказом.
Он зажег свой фонарь. Не электрическую игрушку с непредсказуемым нравом, а надежный «бычий глаз» — медный, тяжелый, пахнущий керосином. Матрос с британского крейсера подарил.
Тот матрос, рыжий веснушчатый парень из Ливерпуля, не был социалистом, но был сочувствующим. Взамен попросил какую-нибудь икону, старенькую, которую не жалко. «Фо сувенир, мэйт», — сказал он тогда, сверкая белозубой улыбкой на фоне бронированных бортов дредноута. Горыныч отдал ему образок Георгия Победоносца, потемневший, в медной ризе, и подумал тогда, что английскому моряку святой Георгий, пожалуй, сгодится — всё-таки патрон ихний, английский.
Как только «бычий глаз» осветил пространство, разрезав тьму клином желтого света, Семён отключил свой DAIMON. И правильно сделал. С этими электрическими штучками пока ненадёжно. В их сути есть какое-то нервное, капризное электричество, готовое угаснуть в самый неподходящий момент. Бывает, два часа от батарейки работают, а бывает, на десять минут только хватает, мигнет и умрет, оставив тебя в кромешной тьме с врагами или с пустотой. Потом, в будущем, придумают вечную батарейку, как придумают летающие автомобили и города под стеклянными колпаками. Но мы живем не в «потом». Мы живем в «сейчас». В этом душном, грозовом «сейчас», где каждый шаг может стать последним, и где керосиновая лампа честнее лампочки накаливания.
Они пошли дальше, звук шагов гасил пыльный ворс коридорной дорожки. План начертил Базилевич. Он ещё до войны, в четырнадцатом году, имел виды на Азовский банк. Он готовился тщательно, как художник готовится к главной картине своей жизни: изучал толщину стен, расположение сейфов, привычки прислуги. Да не сложилось тогда — попал на каторгу по другому, совершенно глупому делу с поддельными векселями. Но на каторге он встретил настоящих людей, большевиков, и поставил свой талант медвежатника на службу Революции. И потому Базилевич шел впереди, рядом с ним, с товарищем Горынычем. Не как равный, но как особо ценный инструмент.
Чуть позади, мягко ступая, шел Антон. У каждого в этой ночной симфонии своя роль, своя функция, своя партитура. Антон прежде разъезжал по ярмаркам, от Курска до Одессы, с коронным номером: в подкинутую вверх шапку стрелял из нагана. Успевал сделать семь выстрелов, и семь же раз попасть, разрывая материю в клочья под восторженный рев толпы. Стрелял в свою, ярмарочную, дешевейшую, но зрители, подозревая подвох, подсовывали свои, и сколько шапок перепортили! Теперь другое. Теперь он не по шапкам стреляет. Его револьвер быстр, точен и беспощаден, как сама судьба, заглянувшая в темный коридор. Если из темноты выступит охрана, палец сам нажмет на спуск. Это будет продолжение ярмарочного номера, только без зрителей в тишине.