Ветер, ветер на всем божьем свете
Завивает ветер белый снежок!
Голос у шофера был громкий, но приятный. И горланил он с общего одобрения находившихся в автомобиле: полковника Кемаля, майора Хэммета, капитана Мак-Говерна, капитана Арвильяна, ну, и Булгаков тоже кивнул в знак согласия.
— Петь в дороге — это старинный обычай русских ямщиков, — объяснил полковник. — Своими песнями они распугивали волков и разбойников, и потому особенно ценились голоса противные, чтобы аж зубы ломило. И прежде мой друг Селифан вопил просто ужасно, но, благодаря неустанным упражнениям и урокам, которые он брал у лучших теноров мира, господин Надклетный заметно продвинулся в искусстве вокала. Потому, думаю, можно позволить ему спеть одну старинную песню. На пробу.
И шофёр старался. Драматический тенор, так определил голос господина Надклетного Булгаков. Мотор штабного «Кадиллака», казалось, подпевал шофёру, и результат был вполне приемлем.
До цели, лагеря для военнопленных, от Севастополя было двадцать пять верст, сорок минут, если не спешить, они же не спешат?
Не спешат. Время к полудню, майское солнышко уже греет, но ещё не печёт, ветерок ласково обдувает и веселит, а пуще веселит распитая перед поездкой бутылка бахчисарайского коньяка двадцатилетней выдержки, есть у русских такая традиция — посошок на дорожку, объяснил полковник Кемаль. Сам, впрочем, пить не стал — вера не велит. Никто не возражал, одно дело бутылка на пятерых, другое — на четверых. Люби свою веру, но уважай и чужую.
Держали они путь в лагерь для военнопленных со странным, немного загадочным названием «Шесток». То ли шестой номер, то ли отсылка к сверчкам. Дорога проходила вдоль берега моря, которое то появлялось слева по борту «Кадиллака», то исчезало, но всегда чувствовалось: оно — рядом. Поднимало настроение. И потому когда шофёр, Селифан Надклетный закончил пение, все в едином порыве попросили продолжение концерта.
Шофер ломаться не стал, и затянул:
Those evening bells! Those evening bells!
How many a tale their music tells
И все стали подпевать. Вышло премило.
В лагерь они ехали по делу. Американский, британский и французский военные инспектировали лагерь как представители Международного Красного Креста. Полковник Кемаль — в качестве спецпредставителя барона Врангеля. А он, Михаил Булгаков, представлял прессу. Кого представлял шофёр, оставалось неясно, но было очевидно, что он не прост, совсем не прост.
Лагерь показался внезапно, вдруг. Ряды полотняных палаток, выбеленных солнцем, плац, столы под навесом, прочие необходимые сооружения, но главное — окружен лагерь был колючей проволокой, но проволоки этой было две нитки — на высоте в аршин и полтора аршина. Ничего не стоило пролезть под неё. Запросто.