— Хороший дом, — сказал он.
— Хороший дом, — согласилась Лара. — Его держат в полной готовности. Так и держат, представляешь?
— Готовности? А к чему готовятся?
— Вдруг Москва падет, и придется бежать? Одно из мест — это. Убежище. Тайная норка.
Она остановилась посреди зала и закурила новую папиросу. Спичка чиркнула громко, на весь зал. Серный запах перебил воск.
— Я позвала тебя, граф, потому что ты умеешь ждать. Ты научился. Ты ждал в очередях за хлебом, ждал на допросах, ждал, когда пройдет тиф. Ты ждал меня три года. Теперь подожди еще немного.
— Я не граф.
— Ты — граф, пока я так говорю.
Она выпустила дым вверх, к хрустальной люстре, которая висела над ними, как замерзший водопад. Люстра не горела, но от солнечного света в хрустале зажигались маленькие радуги.
— Пойдем, я покажу тебе твою комнату. И ты поспишь. На этот раз без снов.
— Сны приходят сами.
— Только если их приглашать. Ты их больше не приглашай.
Она взяла его под руку снова, и они пошли через анфиладу. Двери были распахнуты, и каждая следующая комната была похожа на предыдущую, и в то же время отличалась: здесь обивка на стенах была синей, там — зеленой, здесь часы в углу стояли, там — клавесин с открытой крышкой. Тишина была такая плотная, что он слышал, как в висках стучит кровь. Где-то капала вода, размеренно, с равными промежутками, как метроном.
Он смотрел на ее затылок, на черные волосы, собранные в низкий узел, на прямую спину, на то, как она ступает — уверенно, как хозяйка. Или как та, кто берет хозяйское, пока хозяев нет. Или хозяев уже никогда не будет. Кто знает, как оно все повернется.
Она остановилась перед дверью, последней в анфиладе, толкнула ее. Комната была небольшая, с окном в сад. Кровать была застелена свежим бельем. На столике — графин и стакан. И нигде ни пылинки. Дом ждал, действительно ждал, и дождался.
— Располагайся, граф. Кушать подано.
Тудух-тудум, тудух-тудум, тудух-тудум…
Он слышал перестук колес не обычным слухом, не ушами, а всем телом. Нет, звук был не так и силен, напротив, скорее, слаб, просто давненько он не ездил по железной дороге, особенно не ездил так: в спальном вагоне первого класса, в тишине и покое, без махорочного дыма, портяночно-лукового духа и народного устного творчества.
Даже просыпаться не хотелось.
Но он проснулся. Открыл глаза.
Двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелая пепельница, толстый хрустальный графин, зеркало…
Это был не сон. Он действительно куда-то ехал по железной дороге, и действительно в спальном вагоне первого класса.