Шофер вышел, открыл дверцу для Лары, подал ей руку. Она оперлась, хотя никакой опоры ей не требовалось. Это был ритуал. Она соблюдала ритуалы даже теперь, когда старый мир рухнул и лежал в обломках. Может быть, именно теперь ритуалы были нужны больше всего. Они напоминали о том, какими вещи должны быть, даже если они никогда такими не будут.

Лара обошла машину, стуча каблуками по камням. Она открыла дверцу с его стороны сама, и это не было ритуалом. Это было просто действие, быстрое и точное, как движение хирурга. Она схватила его за руку и дернула, вытаскивая наружу. Рука у нее была сильная. Он уже забыл, какие у нее сильные руки. Она всегда была сильнее, чем казалась. Сильнее, чем он. Сильнее, чем многие мужчины, которых он знал.

— Приехали, граф, приехали!

Она улыбалась. Улыбка у нее была белозубая и хищная, но глаза оставались серьезными. Игра. Их старая игра. Тогда, три недели подряд, он был похищенным цыганами потомком древнего рода, выросшим в таборе и не знающим, что такое серебряные ложки. А она была цыганкой, которая знала все. Которая видела судьбу насквозь и никогда не ошибалась. Хорошая была игра. Легкая. Он принимал правила сразу, не задавая вопросов. Тогда это было легко.

Теперь он стоял перед дворцом, бывшим зубовским, как она сказала. Последний фаворит императрицы. Зубов. Екатерина построила ему сказку. Сын Екатерины эту сказку отобрал, но велел содержать в порядке. И его содержали в порядке, и Павла убили, и Александра сменил Николай, а потом другого Николая сменили Временные, а дворец все стоял и был в порядке. И вот теперь здесь была Лара.

— Зубовский, — повторил он. — А кто здесь теперь?

— Теперь здесь мы, — сказала Лара. И взяла его под руку. — Пойдем. Ты замерз. И ты все еще бледный после своего сна. Я велю дать тебе грогу. Или коньяку. Что ты хочешь?

— Я хочу знать, зачем мы здесь.

— Здесь — это где? В этой точке земли? Или в этой точке времени?

— И то и другое.

Лара остановилась на ступенях, обернулась к нему. Закатное солнце било ей в спину, и лицо ее было в тени, но он видел глаза.

— Ты хочешь знать слишком много, граф. И ты знаешь, что вопросы стоят дорого.

— Мне давно ничего не платили. Может быть, мне задолжали.

— Может быть. Но долги здесь принимаю я. И я решаю, когда их взыскивать.

Она отвернулась и пошла вверх по лестнице. Он пошел за ней. Камни были стерты тысячами шагов. Интересно, сколько людей поднялось по этой лестнице за сто лет. И сколько из них знали, зачем они поднимаются.

Внутри пахло воском, пылью и чуть-чуть — мышами. Но главное — воском. Где-то жгли свечи. Паркет отражал свет из высоких окон, и шаги звучали гулко, как в церкви. На стенах висели картины в тяжелых рамах — пейзажи, портреты, батальные сцены. Никто их не снял. Никто не сжег и не вынес на продажу. Это было странно и страшно, как если бы время здесь просто остановилось, присело отдохнуть и задремало.