— Неужели бомбы? — ахнул Милый Котик.
— Хуже. Листовки. Мол, переходите к нам, не пожалеете, что вам помирать за Троцкого? А поскольку Красная армия во многом крестьянская, и крестьяне понимают, каково ныне мужику живется, всё это… — Игуан на несколько мгновений замолчал, решая, что сказать, — всё это нужно принимать серьёзно.
Иванов тем временем разлил по рюмкам остатки самогона.
— За победу! За нашу победу! — сказал он заключительный тост.
Как не выпить за нашу победу?
Выпили.
Дальше пошел разговор бестолковый, обо всём и ни о чём, и он ушел по-английски, не прощаясь, лишь кивнул Тане.
Выпил немного, только дьявола раздразнил. Но голова соображала со слышимым скрипом.
Он решил пройтись по улицам. Погода переменилась, выглянуло солнце, и можно было, пусть с трудом, представить, что у причала его дожидается галиот «Секрет».
Он шел неспешно, постепенно избавляясь от дурного спирта, как вдруг с ним поравнялся автомобиль — большой, серый автомобиль, который под стать хоть Великому Князю, хоть наркому.
Дверца салона приоткрылась.
— Саша, забирайся, — сказал голос. Женский голос. Знакомый голос.
— Лара?
— Она самая. Не мешкай!
И он мешкать не стал.
Автомобиль был серый, хищный, опасный. Шофер сидел впереди, молодой парень с загорелой шеей и коротко стриженным затылком. Форма на нем была офицерская, новая, сукно еще топорщилось на плечах, но без погон. Похоже, парень, из балтийских, с флота, и что форму ему дали с чужого плеча.
— На дачу, — сказала Лара.
Она не спросила. Она приказала. Голос у нее был низкий, с той хрипотцой, которая появляется у женщин, когда они говорят по утрам, еще не выпив чаю, но Лара не пила чай. Она пила шампанское. Немного, один бокал. Утренний, да. И курила папиросы, длинные, с золотым ободком, которые он помнил еще по тем временам. По тем трем неделям.
Шофер тронул машину плавно, никакого рывка, никакой суеты. Он знал свое дело. Может быть, он водил адмиральский мотор, пока не случилось то, что случилось. Теперь он возил Лару. Многие теперь возили Лару.
Машина пошла по набережной, и он смотрел в окно на воду. Вода была серая, как машина, как дома, как небо. Все было серое, кроме Лары. Лара была в черном. Черное платье, черные волосы, черные глаза. И красные губы. Это была единственная краска, и она была как выстрел.
В салоне пахло табаком, коньяком и духами. Духи были французские, он узнал запах. Раньше он знал такие вещи. Раньше, до всего, он знал, какой коньяк пьют в хороших домах и какие духи выбирают женщины, которые не спрашивают, сколько стоит. Потом он забыл. Вернее, он заставил себя забыть, потому что помнить было больно, а боль отвлекала. А когда у тебя пустой желудок и сапоги просят каши, отвлекаться нельзя. Нужно думать о том, как добыть еду. Или о том, как прожить еще один день.