Он представлял, как держит в руке тяжёлый кошель, как звенит монета, как идёт по базару и плюёт на цены, потому что он теперь богач.
— Эх, — вздохнул он наконец, убедившись в правильности расчётов — Где же вы, голубчики? Где же вы, родимые? Лысые да лохматые, невеликие росточком… Выходите, сдавайтесь! Я вас не обижу, только в мешок посажу и в милицию представлю. Честное слово без обмана.
И он побрел по пыльной дороге шепча: «триста двадцать, триста двадцать… Серебром…»
И это был, пожалуй, самый надёжный план обогащения в истории русской деревни.
— Вы принесли стихи? Рассказ? Или, быть может, вы хотите дать объявление?
Дама вздохнула. Вздох был легкий, воздушный, так вздыхают в кондитерской, выбрав вместо эклера безе, не потому, что эклер плох, нет, но жаль несъеденного безе. Она не сводила глаз с чернильницы — старой, бронзовой, с фигуркой купидона, который целился стрелой не то в сердце редактора, не то в кипу забракованных рукописей. Чернильница эта, купленная по случаю у старьевщика на базаре, была, пожалуй, единственной солидной вещью во всей редакции.
— Рассказы? Возможно, позже… — произнесла она и замолчала, сложив руки на коленях, словно институтка на экзамене.
Аверченко тоже решил помолчать. Почему нет? Рутинная работенка на сегодня завершена: передовицу о видах на снабжение Крыма продовольствием в ближайшие месяцы и, в связи с этим, о необходимости борьбы с неконтролируемым притоком беженцев, он сдал метранпажу час назад, а фельетон о рулетке с хитрым секретом, найденной при облаве в закрытом теперь заведение господина Игрек вышел таким едким, что, пожалуй, стоит зарядить свой верный «браунинг», или смягчить тон, но об этом он подумает завтра. Других посетителей, кроме сидевшей напротив дамы, не ожидается, да и откуда им взяться, посетителям?
В «Гнездо», где собирались сливки богемы, идти было ещё рано — там по-настоящему начинали пить и петь только к девяти, когда с моря тянуло сыростью и слышался лай собак в порту. В кресле же, продавленном, но хранящем ещё остатки пружинного достоинства, было удивительно уютно. Помолчим.
Молчали они, Аверченко и посетительница, в редакции «Юга России». Редакция представляла собой небольшую комнатку в бельэтаже дома Нирензее. В комнате поместились стол, три стула — один из них, качающийся на калечной ножке, предусмотрительно предлагался самым неприятным кредиторам, — шкаф, набитый пыльными подшивками за прошлые годы, и вешалка для одежды, на которой красовалась шляпа-канотье самого Аверченко. Невелики хоромы, но по нынешним временам большего и желать нельзя.