Обувь была относительно новая, неизношенная, и на удивление хорошего качества. Но не из разряда модной, парижской, на тонком каблуке-рюмочке, а из разряда практичной. В такой обуви, помнится, ходили путешественницы-спортсменки по горам Швейцарии, куда он ездил до всей этой кутерьмы. Легкая, прочная, на низком широком каблуке, она не скользит на мокрой брусчатке и не даёт стопе подвернуться. Странно Женщина с обувью для долгой ходьбы, но с манерами барышни, ждущей, что ей помогут сесть в пролетку.

Дама по-своему расценила его изучающий взгляд. Она вдруг улыбнулась кокетливо, поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, и, наконец, сказала голосом, каким актрисы на провинциальной сцене произносят роковые тайны:

— Я — дочь Чехова!

Сказала и опустила очи долу, словно стесняясь своего величия или ожидая, что сейчас грянет гром.

— Антона Павловича? — преувеличенно удивленно воскликнул Аверченко, не удержавшись от легкой театральности. Он даже вынул папиросу изо рта и положил ее на край пепельницы, где она продолжала дымить, но уже слабее, экономнее.

— Антона Павловича!

— Но… Но разве у него были дочери? Я знаком с Ольгой Леонардовной, правда, шапочно, Но…

— Я внебрачная дочь. Моя мать — Лика Мизинова, — не поднимая глаз, выдохнула дама.

В комнате стало тихо, только муха билась о пыльное стекло, желая погулять, весна же.

Аверченко откинулся на спинку кресла, и пружины под ним жалобно скрипнули.

— Лидия Стахиевна? Как неожиданно… Я ведь и с ней тоже знаком, тоже, конечно, шапочно, однако бывал в обществе, где она пела… цыганские романсы, кажется.

— Мама скрывала это. Я родилась во Франции, в Ментоне, где воздух такой синий, что даже дышать больно, и там мама отдала меня в приют при монастыре Святой Маргариты. Не могла в Россию привести, по обстоятельствам. А Антону Павловичу написала, что я умерла, не прожив и месяца. Она гордой была, мама. Слишком гордой, чтобы связывать гения пеленками.

— Как — была? — насторожился Аверченко, и в груди у него неприятно кольнуло. — Разве Лидия Стахиевна умерла? Не может быть. От нее Колиховский письмо получил месяц назад Там всё было хорошо — насколько может быть хорошо в наше время, когда даже собаки на улицах поджимают хвосты от голода. Она писала, что купила новую шляпку и собирается разводить кур… Вы знаете Колиховского? Дмитрия Ивановича? Рыжий такой, в пенсне, всё собирает автографы великих людей?

Дама на мгновение смешалась, нервно дернула плечом, но быстро овладела собой.

— Она была гордой, мама, — повторила она с новым вздохом, — но жизнь её изменила, а время, как известно, лечит даже непробиваемую гордость. Она и назвала мне имя отца. Им оказался Антон Павлович Чехов. Вы понимаете, каково это — прожить жизнь сиротой и вдруг узнать, что твой отец — великий русский писатель?