Примечание автора: приведенные стихотворения взяты из газеты «Правда» от 30 мая 1920 года.
Игуан, так он определил гостя, когда тот, переступив порожек, попал в желтоватый круг света от керосиновой лампы. Определение это вызрело постепенно, пока гость, щурясь с дороги, оглядывал прокуренную комнату, пока снимал фуражку и приглаживал тёмные коротко стриженые волосы, пока Иванов, хозяин, суетился у него за спиной, отряхивая несуществующие пылинки с несуществующей шинели. Ладный, складный, оливково-смуглый, двигался он не без изящества, но изящество это было особого толка — ящеричное, по нынешним временам редкое и чуждое. Было в этом человеке что-то от красивой рептилии, греющейся на солнце, что-то от тех тварей, что пережили динозавров и переживут нас всех. Определённо дворянин, определённо офицер, чин не слишком маленький, но и не большой — из тех, что умеют держаться в тени за спинами грозных генералов, пока те рассыпаются в прах. Капитан? Возможно. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Вся табель о рангах полетела к чертям собачьим, и бывший поручик может управлять банком, а бывший капитан — искать место сапожника в артели «Новый труд».
— Прошу любить и жаловать! — выкатился из-за гостя Иванов, держа перед собой толстый парусиновый портфель, символ грядущего пиршества. Но любить и жаловать предлагалось не портфель, который и так все любили, несмотря на его невзрачный, потёртый, видавший виды облик, а, разумеется, гостя. — Михаил Михайлович только сегодня вернулся с Юга. С са-а-амого Юга!
Иванов растягивал слова, смаковал их, и в слове «Юг» слышался не просто географический термин, а земля обетованная, Ханаан, изобильный млеком и мёдом, где нет ни продразвёрстки, ни уплотнения, ни чекистов, ни самого страшного — холода, этого безжалостного петербургского холода, забирающегося в кости, в души, в сны. Сейчас-то холода нет, лето, пусть и петроградское, но погодите, пройдет немного времени, ужо тогда…
Иванов сел на своё законное место — гамбсовское полукресло, которое никто другой занимать не смел не по какому-то писаному закону, а по закону неписаному, но оттого не менее железному — закону уважения к Хозяину, Кормильцу, Дарителю благ. Рядом, по правую руку, усадил гостя, и тот сел опять же ловко, напоминая ящерицу, устраивающуюся на камне, нагретом солнцем. Поставил на стол портфель — и началось представление, тот самый театр одного актёра, который все так любили и которого ждали с трепетом и замиранием сердца.
— Та-а-ак, — протянул Иванов, потирая ладони, — что тут у нас? Чем нас порадовал дядя Кузьма?