— Я — автор, — теперь уже Фазан встал, поклонился и сел обратно. — Я написал эти стишата.

— Вы? — Фазан сочинял изысканные мадригалы, переводил Данта и Рембо, и поверить, что он перейдёт на «только рук не покладай», было непросто. Фазан вообще слыл человеком утончённым: носил галстук-бабочку даже дома, мыл руки перед едой и никогда не матерился. И вдруг — такие стихи.

— Да. Не скажу, что горжусь стишатами, но и не стыжусь. Если народу нужно — что ж, извольте.

— Но как можно идти на поводу малограмотных масс? — вознегодовал Жираф.

— Зависеть от царя, зависеть от народа — не всё ли нам равно? — парировал Фазан. И тут же добавил, поморщившись: — Одно другого стоит. Царь кормил обещаниями, народ — тем же. Разница только в том, что царя можно было проклинать шёпотом, а народ приходится любить вслух.

Он зачем-то оглянулся на дверь, потом отхлебнул чаю и поморщился снова: чай остыл и теперь отдавал не жасмином, а веником.

Крашеная Выдра обиженно поджала губы. Ей хотелось вставить слово о древних германцах, но никто не спрашивал, а сама она начинать не решалась. Вместо этого она принялась разглаживать скатерть, хотя та и так была глаженая, просто сильно застиранная, с дырочкой у самого края.

— А я газеты читаю, — вдруг подал голос Павиан. Он сидел в дальнем углу, до сих пор не проронив ни звука, и все забыли о его присутствии. Был он молод, розовощёк, с наивными глазами, а жесткие волосы торчали в разные стороны, совершенно не поддаваясь гребешку. — Я читаю всё подряд. И «Правду», и «Известия», и даже объявления на заборе. Потому что в объявлениях иногда бывает больше правды, чем в передовицах.

— Например? — спросил Фазан.

— Например, «продаётся самовар, медный, с носиком». И сразу понимаешь, что человек дожил до того, что продаёт последнее. А в передовице пишут: «Мы победим». И сразу не поймешь, кого именно. Или что. Польских панов, или разруху.

Павиан сказал это без всякой задней мысли, просто так, от полноты души, но за столом повисла тишина. Тишина была такая, что слышно было, как за стеной кто-то ходит в сапогах и чиркает спичкой, причём безуспешно: спичка, видно, была сырая.

— Бросьте вы это, — сказала Маша Иванова. — Тут сейчас гость придёт, с Юга. А вы со своими разговорами.

— А что за гость? — оживилась Крашеная Выдра. — Поэт, писатель?

— Он еще сам не решил. Но — секретарь самого Троцкого! Был секретарем, — поправилась Маша, — сейчас уволился.

— Почему? — не отставала Крашеная Выдра.

— Об этом, милочка, спросите сами, а меня увольте. Есть тайны, прикосновение к которым грозит смертью, — последнюю фразу Маша сказала нарочито торжественно, но не выдержала, и рассмеялась. Вслед за ней рассмеялись и все, рассмеялись с облегчением, словно сбросив мешок тяжелого груза с острыми углами.