Внизу была земля. Леса, поля, извилистая река, похожая на трещину в давно не беленом потолке. И тень. Тень скользила по земле, повторяя его движения в небе. Она была черная, без полутонов, и двигалась точно под ним, как привязанная. Если он ускорялся, она ускорялась. Если он парил на месте, она замирала. Один раз он попробовал резко уйти в сторону, и тень дернулась за ним, как щука за блесной. Он знал, что в небе ему ничто не угрожает, но сердце колотилось, как у мальчишки в пустом доме. Он помнил это чувство: ты один, абсолютно один, и вдруг слышишь шаги в соседней комнате. Шаги легкие, но половицы скрипят. Ты знаешь, что дверь заперта, ты сам запирал ее на задвижку, но шаги не прекращаются. И ты стоишь и не можешь двинуться, потому что ноги словно приросли к полу, и воздух стал густым, как патока.

Он хотел крикнуть, но в небе не было звука. Он хотел проснуться, но сон держал крепко. Тень внизу начала расти, расползаться в стороны, и он понял вдруг, что она больше не повторяет его форму — она становилась чем-то другим. Чем-то с длинными лапами и сгорбленной спиной. Чем-то, что ждало его внизу давно и терпеливо.

Автомобиль качнуло на ухабе, и он проснулся сразу, никакого перехода. Только что было небо, тень и беззвучный крик — и вот он сидит в машине, и сердце бьется о ребра, и во рту вкус меди. Лара смотрела на него. Она держала папиросу у губ и не затягивалась. Умные глаза, темные, ничего не пропускающие.

— Ты кричал во сне.

— Я не кричал.

— Кричал. Тихо, но я слышала.

Он ничего не ответил. За окном были деревья, ели и сосны, они росли близко к дороге, лапы их почти касались стекла. Города не было. Значит, они ехали долго. Дольше, чем ему показалось.

— Мне снилась тень, — сказал он наконец.

— У всех есть тень. Это не страшно.

— Эта была не моя.

Лара затянулась, выпустила дым через ноздри и посмотрела на него так, как тогда, когда он впервые вошел в ее комнату и увидел карты Таро, разложенные на столе, и пистолет рядом с картами. Она тогда сказала: «Ты умрешь не сегодня». И он поверил. И не умер.

— Тени обычно снятся к плохой погоде, — сказала она. — Но погода хорошая.

Машина замедлила ход, свернула на аллею, обсаженную кленами. В конце аллеи показались ворота, высокие, чугунные, с вензелями. Шофер посигналил, хотя никакой надобности сигналить не было — ворота были раскрыты. Это был жест. Жест собственника. Или того, кто думает, что стал собственником.

За воротами открылся двор, мощенный диким камнем. Трава пробивалась между камнями. Белый дворец стоял в глубине, и он был прекрасен, как вещь, которая знает себе цену и не просит дисконта. Стрельчатые окна, пандус, лестница, колонны.