— Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, — он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.

Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!

Когда он вернулся, зал был пуст. Кавказец перешел в соседнее помещение, где, судя по звукам, подметал пол, двигал стулья и чистил пепельницы. Работа есть работа. Доносился оттуда мягкий звон стекла, шорох веника и негромкое, монотонное бормотание — то ли молитва, то ли заучивал рольку.

С позавчерашнего дня Булгаков почти ничего не ел — в море его укачивало, и потому с собой он взял лишь пару бутербродов. Сейчас же, как только запах сыра и пряной зелени ударил в ноздри, он понял, что голоден. Не просто голоден, а волчьи, зверски голоден. Взялся за сыр — хорош! Овечий, с синеватой прожилкой, чуть солоноватый, он таял на языке, оставляя послевкусие горных трав. Взялся за зелень — хороша! Хрустящая, жгучая, она так и просилась в рот. Взялся за вино — хорошо! Темное, густое, пахнущее смолой и черносливом, оно ударило в голову легкой, приятной тяжестью, разгоняя по жилам тепло. То есть по меркам тринадцатого года ничего особенного, в любой придорожной харчевне подадут, но сейчас, в начале мая одна тысяча девятьсот двадцатого года — куда как хорошо! Сейчас это был не просто завтрак, а маленькое чудо, за которое Булгаков мысленно благословил и Аркадия Тимофеевича, и седого кавказца, и даже фелюгу, на которой его так безжалостно трепало.

Но он не торопился, не глотал, не чавкал. В этом Булгаков был твёрд: как бы ни сжимало желудок, а манеры — это броня. Откусил маленький кусочек сыра, отщипнул немножко лаваша, и начал жевать — вдумчиво, неторопливо, напустив на себя вид загадочный и невозмутимый. Так, должно быть, вкушают пищу древние жрецы перед важным жертвоприношением. Ему нравилось играть эту роль — человека, который привык к хорошей кухне и которому, в сущности, всё равно, где обедать: в ресторане «Контан» или в этом полуподвале.

Затем он тщательно вытер руки о салфетку, отодвинул тарелку и взялся за газету. «Юг России», название простенькое, без выкрутасов, ну, пусть. Листы были тонкие, буквы на них казались бледными, верно, из экономии типографской краски. Читал он внимательно, извоз извозом, но нужно же знать, какое настроение в Крыму. Из Владикавказа было видно туманно, как сквозь мутное стекло, и лишь бодрое, полное надежд письмо Аверченко склонило его в пользу Крыма. «Здесь, Миша, дышится! — писал Аркадий Тимофеевич, и восклицательный знак у него был такой жирный, что прорывал бумагу. — Здесь еще пахнет Россией, а не мышиной возней! И Константинополь рядышком, на самый крайний случай».