Настроение, судя по всему, было бодрое. Несмотря ни на что. Открылись благотворительные столовые для малоимущих. Объявлен набор специалистов по озеленению городов в Севастополе, Ялте, Феодосии и других городах. Озеленители, разумеется. К инвалиду войны приглашается опытная сиделка, оплата серебром. Выставка собак и кошек состоится в воскресенье по адресу Исторический Бульвар, Панорама. Булгаков даже улыбнулся, представив важно вышагивающих на задних лапах котов.

И, под конец, уже на последней странице, в разделе «Хроника», мелким, но нахальным шрифтом: «Со дня на день ожидается прибытие в Севастополь одного из лучших писателей современности, Федора Булла-Мишина. Поклонники, в ожидании кумира, дежурят на пристани Городского Пароходства».

Булгаков поперхнулся вином, закашлялся, но быстро взял себя в руки. Милые шуточки. Аверченко! Конечно, это его проделки. Только он мог, работая в газете, вот так, между прочим, устроить своему другу и протеже такую рекламную акцию. Кумира, как бы не так. Кто его знает и здесь, в Севастополе, тем более — в общероссийском масштабе? Хорошо хоть, использовали его псевдоним, Федор Булл-Мишин, под которым он писал в Грозном и Владикавказе. Безобидное имя, прикрытие. А то ведь вдруг, и в самом деле, придется перебираться в Москву, настоящее имя стоит поберечь. Там, в Москве, сейчас именами интересуются пристально.

Он отложил газету, допил вино и откинулся на спинку креслица. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. Из соседней комнаты доносился размеренный шум: кавказец теперь мыл посуду, звеня стеклом.

Булгаков прикрыл глаза. Сейчас, в этом полумраке, под защитой цепей и толстых стен, он чувствовал себя почти в безопасности. За окном, высоко над его головой, шумел весенний Севастополь, где-то хлопали выстрелы — то ли учебные, то ли не очень. Но здесь, в «Гнезде», время текло иначе. Здесь пахло вином, сыром и вечным югом.

Он подумал о Тане, о часах, которые обещал ей вернуть. Подумал о Москве, которая «никуда не убежит». Подумал об Аркадии Тимофеевиче, который, наверное, сейчас сидит в редакции и, высунув язык, правит гранки, чтобы успеть к вечеру освободиться и прийти сюда, в этот полуподвал, тряхнуть стариной.

Дрема наваливалась мягкой, вязкой волной. Булгаков позволил ей убаюкать себя. Он знал: проснется он не скоро, а когда проснется — придет Аверченко, и начнется совсем другая, шумная, полная споров и табачного дыма жизнь. Жизнь, ради которой, собственно, и стоило переплывать штормовое море, отдавая последние часы. Даже если они были дамские и неисправные.