Слова возымели действие — в темноте послышалось покашливание, и кто-то спустил двери с цепи. Цепь брякнула о косяк со звоном, напоминающим о кандалах, и створки, наконец, подались, открывая путь в чрево заведения.

— Заходи, заходи! — его впустил человек кавказской наружности. Седые усы торчали в разные стороны, как два пучка жесткой проволоки, чёрная черкеска с газырями сидела на нем ладно, хоть и была застегнута не на те пуговицы. На ногах — ичиги, мягкие, без каблука, делающие походку бесшумной и скользящей. Хоть сейчас на сцену в «Бродячую собаку», ежели бы таковая еще существовала в этом грешном мире. Человек окинул Булгакова быстрым, цепким взглядом — и сразу успокоился, видимо, признав в нем ту самую породу «перелетных», ради которых двери и держались на честном слове и одной цепочке.

— Ты Миша, Михаил Афанасьевич?

— Он самый.

— Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! — с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.

Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что — читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках — пепельницы-рапаны, дань моде на японское, а на одной из стен висел ковер с изображением горного пейзажа, где снежные вершины были вытканы почему-то розовым шёлком.

Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.

— Это — лучшая в России газета, — сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. — Свежая, сегодняшняя.

Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.

Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени — кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.