— Нет у нас лишней проволоки, — пояснил спецпредставитель. — Да и не нужна она. Больше для порядка, чтобы пленные знали границы дозволенного.

Британец поджал губы, глядя на него поджал губы и американец. Француз же, похоже, обрадовался: либерте, эгалите, фратарните.

Поднялся шлагбаум (только шлагбаум, никаких ворот), и «Кадиллак» плавно въехал на территорию. Как белый лебедь по реке.

Послышался звук горна. И все бегом-бегом выстроились на плацу. Повзводно.

К автомобилю подбежал человек в форме лейб-гвардии Гродиенского гусарского полка, но без знаков различия на погонах.

— Господин полковник, вверенный мне контингент на поверку построен. Списочный состав сто восемьдесят четыре человека, в наличии все, больных и отсутствующих нет. Комендант лагеря Львов.

— Хорошо, поручик, — почему полковник Кемаль произвел коменданта, человека в возрасте сорока, скорее, сорок пяти лет, в поручики, Булгаков не понял. Львов тоже не понял, но возражать не стал, поручик, так поручик.

Полковник ступил на землю лагеря. Плотно утрамбованную землю. Ступил, топнул левой ногою, проверяя на прочность. Мир не дрогнул.

— Присоединяйтесь, господа, присоединяйтесь. Здесь вполне безопасно, — сказал полковник.

Господа присоединились. Последним сошел Булгаков. Один лишь шофёр остался на месте, видом своим показывая, что ходить пешком — не для него. Он отогнал «Кадиллак» в тень цветущего каштана, райское место, и зачем ему плац? Раскрыл газету, и читает.

— Поручик, принимайте инспекцию. Эти господа — представители Красного Креста. По-русски говорят плохо, но всё понимают, если говорить медленно. Ознакомьте их с положением дел.

И новоявленный поручик начал знакомить:

— Лагерь для военнопленных организован три недели назад. Задача лагеря — создать пленным условия в духе принятой на Гаагской конференции седьмого года Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны. Конечно, та конвенция касалась войны между государствами, а сейчас идет война гражданская, но разве это повод для отказа от гуманности?

Представители Красного Креста только покачали головами.

Они шли вдоль рядов военнопленных. С виду люди как люди. Умеренной худосочности, но откровенно голодающими назвать их трудно, скорее, напротив, имелись признаки того, что они набирают вес. На лицах — выражение если не довольства, то покоя. Умеренный румянец лежал на ланитах, глаза смотрели доверчиво и прямо. И, главное, все были в форме австрийских пехотинцев, форме незаношенной, сидевшей аккуратно — видно было, что выдавали ее со знанием дела, каждому свой размер.