Всякому являлся то автор, похожий на хорошего школьного учителя, то уполномоченный, вечный студент, то мужички из тех, что с виду просты, а колупни — себе на уме. Но само повествование вызывало недоумение, больше того — оторопь, и когда чтец закончил представление, никто не знал, как реагировать.

Ленин опять зааплодировал, и остальные вторили ему, но уже осторожно, словно по тонкому льду шли.

— Что ж, Константин Сергеевич, о том. что вы большой мастер, я слышал от других, а теперь убедился сам.

Чтец сдержанно поклонился.

— Вы можете считать себя совершенно свободным. Правда, уже ночь, а ночью в городе небезопасно, но утром вас непременно отпустят, распоряжение уже отдано.

— Благодарю… — чуть растерянно сказал чтец.

— Не меня благодарить нужно, а товарища Луначарского. Он поручился за вас, считает, что вы способны многое сделать для новой, пролетарской культуры, — отклонил благодарности Ленин.

— Да, конечно, обязательно, — и с каждым словом барин исчезал, а маленький испуганный человечек возвращался.

— Надеюсь, вы не подведёте товарища Луначарского, — закончил разговор Ленин, охранник взял чтеца за плечо, впрочем, вполне любезно, и вывел из зала.

Подождав, пока все успокоятся, Ленин перешел к сути:

— Чем, товарищи, примечателен этот рассказ?

— Ненавистью к советской власти! — сказал Ломов.

— Верно, но не это сейчас важно.-

— Пустыми надеждами белогвардейщины, — это Рыков.

— Тоже верно, но главное всё-таки другое. Автор со свойственным ему талантом подметил то, что многие до сих пор не видят, или не хотят видеть: мужик нас не любит, мужик, представься ему такая возможность, нас продаст, и продаст задёшево!

— Положим, деревенская беднота за нас, — возразил Рыков.

— Деревенская беднота спит и видит, как выбиться в середняки — для начала. Дай ей волю, тут же начнет жирком обрастать. Крестьянство — это среда, в которой не только возможно, но и неизбежно самозарождение мелкого, но хищного собственника, основу всякой буржуазии. Предложи ему кто-нибудь выгодные условия, открой путь к богатству — и крестьянство тут же переметнется к благодетелю, это не понимают только законченные ослы, — он оглядел соратников. Да, да, дорогие товарищи, именно вас я имею в виду, подумал Ленин, подумал, но вслух этого не сказал, а сказал другое:

— Какой же мы должны сделать практический вывод?

— Какой? — наивно спросил Ломов.

— А вывод, товарищ Ломов, такой: главная опасность для нас сейчас не Польша. Польша враг иноземный, враг государственный, Польшу не примут ни рабочие, ни буржуазия, и, что самое главное, не примут крестьяне. Да, поляки захватили Киев, но — подавятся, выблюют. Не сейчас, так через год или два. Сами украинцы поднимутся против них, самостийники, петлюровцы, махновцы, все. Ну, а потом веское слово скажет Красная Армия. Другое дело — Врангель. Это враг классовый, враг умный, враг коварный. Сейчас он принял Закон земле, где обещает мужику не только землю в вечную собственность, нет, он закрепляет этим законом неотчуждаемое право мужика на то, что даст ему земля, право распоряжаться урожаем и всем остальным по собственному усмотрению. Если мужик, разоренный продразверсткой, поверит в эту басню — будет плохо, и очень плохо. А он может поверить. Врангель за реквизиции платит!