— Благодарю за простое и доходчивое изложение, — Владимир Ильич жестом показал Троцкому, что тот может садиться, его роль на сегодня отыграна. — Думаю, товарищи, мы заслужили небольшой отдых. Чай, и всё такое…

Вечерний чай был традицией ещё со времен Куокаллы. Но тогда, пятнадцать лет назад они были проигравшими. Зато молодыми. Теперь они победители — во всяком случае, на данный момент. Но, увы, немолодые. Мысли о смерти преследовали Ильича с каждым годом настойчивее и настойчивее. Батюшка, Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Ему самому недавно стукнуло пятьдесят. Следовательно, осталось всего ничего? Ну, нет, он теперь может позволить себе любых докторов, хоть немецких, хоть австрийских. Врачам французским и английским Ленин доверял меньше, русским же, глядя на братца Митеньку и товарища Семашко, доверил бы только оцарапанную коленку йодом помазать, да и то с оглядкой. Немцы, да ещё за хорошие деньги, сделают всё, на что способна медицинская наука сегодня, а, пожалуй, и завтра. Он перепробовал немало снадобий в попытках избавиться от головной боли, но помогает только немецкий аспирин. Жаль, только временно.

Тем временем дежурные внесли уже кипящий ведёрный самовар (операция небезопасная, но выполненная, как всегда, чётко и слаженно), а за ним посуду и закуски, сегодня это были бутерброды с маслом, с рыбой, и с телятиной. Всё очень скромно, сплетни о пирах Валтасара не более, чем вражеская клевета.

Подождав, пока все заморили первого червячка, Ленин поднял лежавшую перед ним небольшую книжечку.

— Вот получил на днях из Симферополя. Сигнальный экземпляр, так сказать. Товарищи, наши товарищи прислали прямо из типографии. Забавная книженция, и название забавное: «Дюжина ножей в спину революции». Написал ее Аверченко, прежде небесталанный юморист, а теперь озлобленный до умопомрачения белогвардеец. Я хочу ознакомить вас с прелюбопытнейшим рассказиком, но, поскольку чтец из меня архискверный, решил попросить нашего замечательного актеру. Просим, товарищи, просим! — Ленин зааплодировал, и, вслед за ним, стали аплодировать и остальные. Авось, не отсохнут ладоши-то!

Дверь распахнулась, и охранник ввел чтеца. Им оказался старик лет шестидесяти, в помятом костюме-тройке, с недельной щетиной на лице. Помимо щетины присутствовал и кровоподтек под левым глазом, несвежий, тоже недельный.

Он встал перед круглым столом, поклонился — и произошло чудо. Вместо испуганного, голодного, утомленного старика явился артист, да не простой, а первостатейный. Барин.

— Нож номер тринадцать! — объявил он, выдержал паузу, не короткую, не длинную, а в самый раз, и начал читать.