— Никуда, — сказал командир. — Артиллеристам бегать не положено! Чай, не пехота.

И в самом деле, я ж при артиллерии. Не настоящий артиллерист, а как бы. Главное — нам до врага далеко, верст пять. Ну, и врагу до нас тоже далеко, те же пять верст. Мы их не видим, они нас. Называется по-военному «закрытая позиция». Стреляем как прикажут. Позади нас в полуверсте церковка, на колоколенке человек, наблюдатель, он сверху смотрит, и говорит, где, стало быть, белые. Не, не по телефону, у нас телефонов нет. То есть аппарат-то есть, но один. А проводов нет совсем. Он пацаненка посылает, с бумажкой, в которой квадрат указан. Вот по тому квадрату и идет стрельба. Наша полубатарея по разу выстрелит, два шестидюймовых орудия, выстрелит, и мы ждем, пока пацаненок обернется, правильно стреляем, или нет. Как-то так, значит. Наугад стрелять нельзя, мало снарядов, а каждый снаряд — пуда в три, не напасёшься, стрелять.

Но пока не стреляем. Некуда. Не видно врага с колокольни. Ждём.

И тут началось. Мы не стреляем, а по нам стреляют. Издалека. Не сказать, чтобы аккурат по нам, но раз недолет, раз перелет, влево, вправо, а потом и по нам попадает. Если много снарядов, отчего ж и не попасть? Вот и попали. А потом ещё.

Вдруг — стихло всё. Поначалу думаю — оглох совсем, но нет, не совсем. Просто стрелять перестали. Оглядываемся, считаем, есть кто живой? Есть, есть. Главное, орудия целы. Ну, почти. И командир живой. Приказывает изготовиться к ведению огня. Он из старорежимных, командир, бывший поручик, в простоте слова не скажет.

Начали, стало быть, готовиться.

И тут опять аэропланы. Разные. Одни поменьше, вроде того, что листки разбрасывал, а другие побольше. Те низко летят, прямо на нас, и не просто летят, а из пулеметов стреляют. Ррраз — над нами пролетели, и на второй круг, и на третий. А потом назад полетели. Достреливать тех, кто впереди нас. Громкое дело — война. Стрельба, моторы ревут, в небе и на земле… Люди кричат. Лошади тоже кричат. А потом умирают.

Я, стало быть, лежу. Не пойму, живой или мёртвый. Да и не хочу понимать. Вроде бы ничего совсем не делал, а сил — никаких. Потом — уснул. Хотите верьте, хотите нет. Я бы и сам не поверил, но — уснул. Проснулся — меня в бок ногой пинают. Не сильно, а только чтобы проснулся.

Я и проснулся. Надо мной двое стоят. Вижу, в форме они, и форма, хорошая, неистрепанная. Должно быть, белые, подумал.

Один и спрашивает: в плен пойдёшь, или умрёшь за советскую власть?

Думал я недолго. В плен, говорю. Ну, тогда поднимайся, пойдешь в дружной колонне.

Я встал, и понял — обосрался. Стыдно стало. Что в плен — не стыдно, а что обосрался — стыдно.