— Не буду, конечно. Мы не обкрадываем контингент, как можно.

— Откуда же коньяк, и всё прочее?

— Из личных запасов, — отрезал комендант лагеря.

На это британец совершенно не нашелся, что отвечать, и все приступили к трапезе. Включая шофера Селифана, который покинул автомобиль, и сидел с видом значительным и серьёзным, возможно, потому, что коньяку не пил. Только смотрел.

По окончании трапезы комендант препроводил их на полянку, где в сени дерев организовал место отдыха — с полдюжины шезлонгов.

— Наш контингент после обеда непременно отдыхает, сорок минут, это рекомендация лучших крымских медиков, — объяснил он свою заботливость.

Отдохнули.

Сквозь дрёму Булгаков слышал переговоры полковника Кемаля с иностранцами. Полковник просил Красный Крест переговорить с большевиками насчет обмена военнопленными, согласятся, нет? Ну, и поучаствовать в материальном обеспечении пленных, поскольку большевики на попавших в плен красноармейцев откровенно плюют и оплачивать их содержание не собираются. А он, полковник, уверен, что к осени число пленных станет пятизначным, возможно даже, шестизначным, Крым столько не прокормит.

Разговор шел то на французском, то на английском, то почему-то на немецком языке, чему Булгаков очень удивлялся — откуда здесь немцы?

Но, очевидно, то был сон. Потому что проснулся он, когда солнце уже клонилось к закату, и никого рядом с ним не было. Последнее, что помнилось из сна — это будто рядом сидел Антон Павлович, и они беседовали о принципах современной драматургии, но вдруг ни с того, ни с сего Чехов заявил, что и полковник Кемаль, и шофер Селифан — люди совсем не те, кем кажутся. А уж их патрон, барон Магель и вовсе феномен особый. Сказал, и тут Булгаков проснулся.

Он прошелся по лагерю, разминая затекшие ноги. «Кадиллак» по-прежнему стоял в тени дерева, значит, судьба Фирса ему не грозит.

Ага, контингент закончил трудиться, и теперь ужинал. Он понаблюдал ритуал раздачи горилки, каждому отмерялся законный шкалик, и никто не ушел обиженным, видно, нарушителей дисциплины сегодня не было.

Помимо водки — нет, горилки, Булгаков даже издалека услышал сивушные нотки, — военнопленным дали по миске овсяной каши с кусочками сала. Не курица с черносливом, но контингент не возражал, и даже выражал полное довольство жизнью. Каждый, уходя, брал ещё ломоть хлеба, щедро посыпанный солью. Чем не рай?

Михаил Афанасьевич подошел к коменданту:

— Господин поручик, с кем бы из военнопленных мне побеседовать? Для очерка в газету.

— Да берите любого. Вот хоть Подгаец, — он цапнул за плечо проходившего мимо высоченного парня лет двадцати пяти. Уже не мальчик, но муж.