Лина, тоже чуть покраснев, снова повела было рукой, чтоб пощекотать нос кончиками локона, которого не было, но на полдороги поменяла направление движения и взяла с блюда маленький пирожок. Такой же румяный, как и её щёки. И, кажется, тоже с малиной.
После моечной, которая оказалась светлым залом с тремя небольшими бассейнами-купелями и странной системы душем, я натурально родился заново. Вода была трёх разных температур: горячая, еле выносимая, следом тёплая, как парное молоко, и прохладная, но не ледяная, до стука и звона зубов и прочего. Душем выступал торчащий под углом из стены обломок камня, по которому бежали струи странной тёплой воды, будто покалывавшие кожу иголочками, хотя текла она обычно, спокойно, а не под давлением, как в конструкции Шарко. Видимо, минеральная или газированная была. Или и то, и другое. По жёлобам вдоль стен и расходившимся от центра на полу мыльная пена убегала к дальнему от нас углу, пропадая под тёмным валуном. И пахло здесь очень приятно, без всегдашних оттенков сырости и затхлости, почти всегда неизбежных в больших банях.
Сергий добился-таки издевательскими подначками и стёбом того, чтоб хозяин «привёл себя в порядок и надлежащий вид». Степан обкорнал бороду большими ножницами, не то швейными, не то вообще овечьими — я в их разновидностях не разбирался. Ручной машинкой, какие я видел только в музее военных лет, подправил результат и коротко остриг волосы на голове. Внезапно сделавшись до удивления похожим на Хемингуэя: короткая белая борода, прямой нос, мудрые, но в то же время до ужаса хитрые глаза с чуть опущенными внешними уголками. Морщины и шрамы. Много шрамов. Ещё в парной я приметил, что на стариках буквально живого места не было. Хоть травматологию по ним изучай. И эволюцию средств уничтожения человеком себе подобных, от дробящих и колюще-режущих до огнестрельных и минно-взрывных.
Старики натянули одинаковые длинные, почти до пола, рубахи простого небелёного полотна, на воротниках и по подолу которых тянулись ленты вышивки красной нитью: восьмиконечные звёзды, ромбы, обычные и перечёркнутые крест-накрест с точечками в каждой из четырёх получившихся частей, и какие-то странные ветвистые квадраты. От узоров тянуло строгой и неодолимой силой. И древней стародавней памятью, которой почти нигде и ни в ком не осталось. Судя по тому, как бережно и с любовью разглаживал вышитые на груди полосы Сергий — рубахой он был доволен несказанно. Мне достались серые портки на колючей верёвочке и свободная рубаха до середины бедра, простые, без единого значка или символа.