— Всем укрыться за машинами! — громовой голос Артиста будто схватил каждого, кто был в поле зрения, за шкирку, приподнял, развернул и отвесил пинка. По крайней мере, куривший водитель скорой, видевшийся его глазами, выглядел именно так, слетая в овраг за обочиной.

Слева от меня, на место, откуда сорвало и унесло медиков, ступил какой-то смутно знакомый парень со свежим длинным шрамом через всю правую сторону лица. Таким же почти, как у Николы, только уходившим под правое ухо. Он так же опустился на одно колено и поднял руки, будто уходя в «глухую защиту». Напротив него, кажется, удовлетворённо кивнув, движение с еле уловимой задержкой повторил и Болтун.

— Любовь бьёт прямо в сердце, стоит тебе раскрыться, — пронёсся над опустевшей дорогой голос молодого боксёра из колонок чёрной машины.

В груди, едва не выламывая рёбра наружу, билась Ярь. Много Яри. В ведре, что зажал коленом и локтями сгруппировавшийся Мастер, пронзительно, истошно визжал сошедший с ума от ужаса росток Чёрного Древа.

— И вот, лёжа на полу, / Первый раз в жизни / Тебе больше не хочется драться, — выдохнул Колчин из динамиков Гелендвагена.

Тут я бы, наверное, поспорил. Лежал я не впервые. А вот драться и вправду не хотелось. Хотелось побеждать. И моглось. Теперь в этом не было никаких сомнений. И я отпустил Ярь.

Когда вернулись слух и зрение, первое, что я увидел — были ярко-голубые глаза Николы. И в них была счастливая радость, наверняка посещавшая его вечно хмурое загорелое лицо нечасто. Второе — серые, как у Павлика, глаза на ошарашенном лице слева. Без бороды и чёрной островерхой шапочки, с короткой причёской и этим шрамом я признал его только сейчас. Сашка-слесарь. Внук Михалыча, ставшего Варфоломеем. Инок Серафим. Муж моей сестры и отец моего племянника.

Они помогли мне подняться и под руки довели до реанимобиля. Из стоявших ближе к тому месту, где полыхнула Ярь, машин, стёкла остались только у него и у чёрного Гелика. Только у «немца» потрескались так, будто по ним арматурой молотили. А вот «скорая» как-то спаслась.

Никола, морщась от вони палёной шерсти, осторожно выудил блестящим манипулятором из кучки золы, что осталась в закопчённом ведре, скукоженный, как солёный огурец, что провалялся в дальнем углу холодильника с месяц, остаток ростка. Он был жив. Слеп, глух, безумен, обездвижен, но жив. Болтун вытащил из внутреннего кармана куртки коробочку, похожую на портсигар, только чуть потолще. Открыл со щелчком крышку, нажав невидимую мне кнопочку, и разжал дуги. Обрубок упал внутрь, и крышка защёлкнулась. На ней я разглядел знакомый чешуйчатый узор. Он протянул контейнер мне. Молча. Я принял и тоже убрал во внутренний карман.