Спорить с ним было глупо, дед дело говорил. И, когда все вернулись ночевать в «нумера», мы с епископом и лесником засели за брифинг. Или что-то похожее. Нашлась и бумага, и карандаши, и очень подробная карта края. И весь опыт Устюжанина, поистине неоценимый. И мой первоначальный план за неполных четыре часа стал больше похож на нормальную операцию. Не то, что исходный: ввязаться в зарубу, а там — как кривая вывезет.

Костеря меня едва ли не хуже, чем вероятного противника, деды́ крайне прозрачно, как отлично умели, дали понять, что я — не просто Аспид, Яр, Странник с редкими способностями к обучению. Я — оружие. А ещё — актив, если использовать привычную современную терминологию. И терять меня в самом начале, после всего того, что было провёрнуто для того, чтобы я стал тем, кем стал — редкий идиотизм. Это было тоже вполне логично.

Я узнал, что до сих пор никому не удавалось «излечить» Древо, сведя чёрную порчу, убрав привитый черенок. Плоть Чёрного Древа соединялась и переплеталась с носителем так плотно, что становилась с ним единым целым. И через сравнительно краткий промежуток времени — десятки, а не сотни лет — воля носителя подавлялась полностью, будто попадая в тёмную тюрьму. Вроде как где-то глубоко внутри внешне обычного Древа сохранялось то, что расплывчато называлось «душой». Но все поступки, все деяния, все решения и мысли совершенно определённо принадлежали паразиту, вселенцу от Чёрного Дерева. Который был частью его чёрной рощи, грибницы или вселенной — тут единых терминов не было. Или не было в нашем привычном языке и понимании. Но в том, что связь каждого привитого черенка-симбионта с родителем существовала, старики не сомневались.

Уничтожение «подселенца» было тяжким испытанием для тех, кто знал, что вместе с паразитом убивает предвечное Древо. Считанные единицы были в обозримой истории способны на это. И такая вот редкая удача выпала и мне. Или проклятие — тут как посмотреть. Хотя, как ни смотри…

Обкатав, кажется, раз пятьсот все варианты развития событий, деды́ выжали меня досуха, и я даже начал огрызаться, чего раньше себе никогда не позволял. Но на четыреста пятидесятое «а вот если» было очень трудно отвечать конструктивно. Матом — значительно проще. И короче.

Неслышной тенью проскользнув в «нумера», едва ли не в сантиметровую щель между дверью и косяком, не издав совершенно точно ни единого звука, я подкрался к краю кровати и сел на неё в полной тишине. Кто думает, что это просто — рекомендую попробовать, прислушавшись. Не просто, очень не просто. Лина глубоко и ровно дышала, укрытая лёгкой простынёй. Здесь, под землёй, везде было тепло. Поэтому тяжёлое одеяло мы в первую же ночь хором сбили ногами на пол. И во вторую. А потом оно как по волшебству исчезло. По такому же, видимо, по какому регулярно появлялись вкусняшки, чистые полотенца, одежда и прочая туалетная бумага. Гномики своё дело знали.