— На харч особо не налегай, — посоветовал мне епископ. Чем отбил аппетит напрочь.

Они с нашим дедом смотрелись в «горках» лютыми головорезами, способными в одиночку голыми руками отправить на тот свет или, в лучшем случае, очень надолго в больницу кучу народу. Наверное, потому, что именно так оно и было. Даже новый камуфляж на них смотрелся, как вторая кожа. В отличие от Лины с Алисой. Да, пожалуй, и меня, к чему себя обманывать? На фоне этих двоих стариков-разбойников я выглядел, пожалуй, не опаснее Павлика, щекастого годовасика в ярких кроссовочках. Это было обидно. Зато честно.

Лифт повёз нас куда-то, куда вел неизвестный маршрут, таящийся за предпоследней, второй снизу, кнопкой. На которую Степан просто нажал, без шифрованных перестуков. Ехали минут семь, не меньше. А потом выбирались на поверхность через четыре шлюзовых камеры и два хлипких подвесных мостика над ущельями, куда и плевать-то страшно было. Я следил, как скользят по канатам ладони Энджи, при любом покачивании досок под ногами мгновенно стискиваясь в маленькие, белые от напряжения кулачки. А сам почему-то думал, что, порвись мост — успею одной рукой схватиться за обрывок каната, а второй поймать её и Алису с сыном, что так же на полусогнутых шагала перед Линой, за широкой спиной Устюжанина. Ни он, ни дед позади меня, не дули ни в ус, ни в бороду, ни в хвост, ни в гриву. Будто летать умели. Чем, в принципе, уже не особо и удивили бы, наверное.

Лес открылся за очередным поворотом сузившегося каменного тоннеля, за камнем размером с автобусную остановку, что после прикосновения Степана неожиданно легко отъехал вправо. Перед нами была полянка, освещенная утренними лучами Солнца, ажурными из-за еловых вершин, что будто расчесывали их, точно длинныесветлые волосы сказочной царевны. На открытом месте росла невысокая трава, глядя на которую в памяти всплыло название «кукушкин лён». И сидел в ожидании волк. Вывалив набок яркий язык, широко и радостно улыбаясь.

— Сажик! — весело крикнул племянник. — Мама, пусти!

Алиса бережно поставила его на травку, и он поковылял к зверю. Надо сказать, гораздо увереннее, чем в их первую встречу. И на четвереньки не падал — шёл гордо, почти как взрослый. Только медленно.

Матёрый волчина сперва повалился перед ним на спину, задёргав задними лапами, когда Павлик со смехом снова начал чесать бурое пузо. А потом рывком вскочил, выждав момент, чтоб не задеть мальчика, и принялся прыгать вокруг, припадая на передние лапы, дурачась, как обычный щенок. Смотрелось это как-то мирно, по-доброму и необыкновенно умилительно. А когда чёрная спина замерла у ног Павлика, и тот оседлал зверя, крепко сжав в кулачках шерсть на загривке — вовсе сказочно. Но здоровенный волчище посреди тайги с ребенком, одетым по-современному, сидевшим у него на загривке, были реальными вне всяких сомнений. Как и два Хранителя, бесшумно ступавших рядом. Как и Древа, что наверняка каким-то недоступным для двуногих способом наблюдали сейчас за нами. Просто границы невозможного и небывалого расступались, разлетались в стороны с каждым днём, с каждым часом, всё дальше. И в центре, вокруг нас, оставалось больше места для сказки. Которая становилась реальной, видимой и осязаемой.