Вываливаясь из сумрачного выматывающего бреда, я будто со стороны видел своё тело, разметавшееся по кровати на сбитой в комок простыне. И Лину, что, плача, то держала меня за руку, то обтирала лоб и грудь мокрым полотенцем. Которого я не чувствовал. Видимо, всё-таки дальше отлетел, чем предрекал Степан. Но со временем «возвращения в нумера́» становились чаще, перемежая пласты и ворохи чужой памяти, грозившей вот-вот похоронить в себе мою собственную. Вместе со мной самим.

— Солнце. Дай попить, — казалось, что за этот экскурс в историю зла на планете, я разучился всему, что знал: и дышать, и разговаривать. И пить, как выяснилось, потому что бо́льшую часть прохладной воды разлил на грудь и на кровать, лязгая по кружке зубами так, будто хотел отгрызть от неё кусок побольше.

— Вернулся⁈ — в её зарёванных глазах плескалась затаённая радость.

— Пёс его знает. Но обратно точно больше не хочу. Неужели ты тоже чувствовала это? — ощущать себя бессильной мокрой тряпочкой рядом со своей женщиной — так себе удовольствие, конечно. Даже несмотря на все её заботу и любовь.

Оказалось, что она получила информационную бандероль как-то по-другому. Да, знание о том, что бесчисленное множество потомков Перводрева сгинуло в веках, было. Да, понятно, что подавляющее большинство сгубили люди. Но без той рвущей душу конкретики. Без образов полыхавших адовым пламенем ям на месте сожжённых детей. Дьявол, как кто-то умный говорил, крылся в деталях. Мне их досталось значительно больше.

Через час примерно, прошедший в неспешных разговорах и обмене информацией, в ходе которого я только что не руками себе рот зажимал, чтоб не вывалить на Энджи того, свидетелем чего оказался, реальность практически успокоилась. Перестала расползаться слоями на полуслове, чтобы снова утащить меня в тайгу или джунгли на казнь очередного Древа. На противно трясущихся ногах, по стенке, я добрёл до ванной, где попробовал привести себя в порядок. Вышло слабо. Получилось только помыть. Тот, кто смотрел на меня из зеркала, в порядке если и бывал, то когда-то очень давно. Тревожный блеск красных глаз, ввалившиеся щёки и заострившийся нос больше подошли бы одному из всадников Апокалипсиса, наверное.

В платяном шкафу «ну́мера» нашлась сменная одежда, которой утром там не было — те же самые домотканные штаны на пеньковом колючем шнурке и рубаха. Но на этот раз по вороту у неё шли узоры, напоминавшие те, что были по горлу, рукавам и подолам у стариков-разбойников после бани. От которой я, пожалуй, тоже не отказался бы. Каждый день париться привычки не было, конечно. Как и болтаться между жизнью и смертью, пугая любимую, пытаясь впитать память миллионов лет. Всё когда-нибудь бывает впервые. И есть такие вещи, повторять которые не хочется ни в коем случае.