— Во-во, давайте-ка оба на боковую, правильно, — согласно закивал епископ. — Ты, внучка, поглядывай на него, как в беспамятство впадёт. Все по-разному переносят, но лучше, чтоб родной человек поблизости был — чует душа, что ждут её, не уходит далеко и возвращается быстрее. Выше нос, от такого никто не помирал! Пока. Вроде, — последние слова звучали через долгие паузы, вовсе без уверенности и гораздо тише, чем начало фразы.

Мы с дедом встали «домиком», едва только перестал звенеть в ушах художественный свист Степана. Золотую калиточку и розовый мостик миновали без проблем, как и двойные белые двери.

— Не удивляйся. Переживи, — хрипло напомнил мне свою просьбу Сергий-Раж. Глаза его наливались кровью, руки и голова дрожали. Я бы на месте хозяина за таким гостем дверь бы чем-нибудь покрепче подпёр, чтоб не вышло чего.

В ответ на пожелание — только чуть веки опустил, прикрыв глаза. Кружилось всё вокруг так, что кивать не хотелось совсем. Вообще ничего не хотелось, кроме «лечь и лежать». Что и проделал, едва ввалившись в «нумера». Последнее, что запомнил — была прохладная ладонь Энджи на лбу.

Сном назвать это не поворачивался язык. Или не позволяла Речь. В общем, это было что угодно, только не сон. Беспрестанный кошмар. Концентрированная му́ка. Злая боль, что одновременно вытягивала и вязала в узел все нервы сразу. При этом все впечатления и эмоции были настолько яркими и реальными, каких, кажется, и наяву не всегда увидишь и не почувствуешь. Полное погружение, как писали в книжках про виртуальную реальность и компьютерные игры в ней. На максималках.

Как объяснить чувства, которые испытывает родитель, на глазах которого сгорают заживо, превращаясь в скрюченные обугленные останки и золу, все его дети? Или остаются стоять, но без разума, без искры в душе, без самой души — просто оболочки со стеклянными пустыми глазами и стекающей по подбородку слюной. Хотя какие там глаза и подбородки у деревьев. Но образ был похожим. И не сразу найдёшь ответ, что лучше — мучительная смерть или бессмысленная и не менее мучительная жизнь?

Белый чувствовал каждого из детей и дальнейших родственников, каждую почку, каждый побег, каждый листочек на генеалогическом древе, корнями и стволом которого был он сам. И помнил всё. Хуже не бывает, пожалуй.

С его памятью в меня волнами проникали скорбь и ярость, горестная му́ка и слепая полыхавшая злоба. И невозможная, нечеловеческая любовь к каждому из своих детей. Становившаяся лишь сильнее, когда их оставалось всё меньше и меньше с каждой эпохой. Зря мы переживали, что он мог бы навредить Осине. Скорее уж — нам. Потому что мелких двуногих, озверевших от самомнения или желания услужить Чёрному Дереву, убивавших и порабощавших Древа, он тоже помнил. Всех. Каждого. И живых, и мёртвых.