— Образ любого живого существа вечен. Их можно повторять, как делают насекомые. Их можно видеть и слышать, но двуногим это недоступно. Вы пока только догадываетесь об этом. Но доказательств всё никак не найдёте. Потому что как всегда думаете только о себе. Считаете, что именно ваш разум и есть та движущая сила, что заставляет Землю продолжать свой танец в безжизненной темноте.

Для двух дней это точно было слишком. Понять, наверное, можно многое. Принять — значительно меньше. То, что ровесник планеты намекал на ноосферу — я понял. Но вот принять не выходило — хоть тресни. Зато удалось отметить неожиданно тонкое для Древа чувство юмора и поэтический слог.

— У вас слишком примитивный и простой язык, Странник. На нём невозможно создавать настоящие шедевры. Осина говорил тебе о музыке ветра, гор и лесов. Ты слышал песнь Земли. Ты понимаешь. — Казалось, фразы возникали в голове сами собой, механически. И я понимал.

— Я выслушал тебя, чадо. Я увидел твоих подопечных и узнал многое от них. Было бы легче, если бы мы смогли говорить на одном языке, — видимо, это было тем самым предложением к донорству, обычному для знакомства с Древами. Хотя я же «слышал» его и без крови? С Дубом и Осиной такого не было.

— Нас не надо даже пробовать сравнивать, Аспид. Пращур всемогущ, — и снова в Речи Оси не было и тени сомнения. Что ж, оставалось только надеяться, что Перводрево не чуждо новых веяний, и ему не нужно будет жертвовать органы и части тела, как в седых легендах.

— Ты необычный, человечек. Ты подумал о женщинах и ребёнке, а не о себе самом. Это подкупает и вселяет определенную надежду. Вам не будет вреда, — комплимент от Белого был неожиданно приятен. Но значительно приятнее было то, что он не использовал термины «самки» и «детёныш». Хотя мог бы.

— Прости его. Он глуповат даже для двуногого. Но хотя бы искренний, — а вот Ося оставался полностью в своём репертуаре.

— Хранитель! — при этой фразе дёрнулись оба, и эпископ, и лесник. — Я приму дар от тех, кто готов принести его.

Степан, поглядывая на нас с дедом, отошёл к стене справа от того места, где мы заходили в зал. Я только сейчас заметил неспешный ручеёк, практически бесшумно вытекавший из плоского зеркально гладкого камня. На котором не было видно ни единой трещинки, ямки или щербинки. Вода будто сама собой появлялась на поверхности и беззвучно двигалась дальше по узкому, с ладонь, желобку к заводи, напоминавшей большой казан, утопленный прямо в скалу.

Протянув руку, Устюжанин извлёк из неразличимой отсюда каменной ниши кубок. Ещё утром я был уверен, что первая в мире посуда была каменной или глиняной. Тогда я ещё не знал Древа, которому самая старая в мире гора годилась, наверное, во внучатые племянницы.