— Потому что это мать.

— Потому что это мать, — согласился он. — И потому что мне было удобно думать, что ее жесткость — просто форма заботы.

Я вздохнула.

— Женщины часто это умеют. Заворачивать контроль в заботу. Получается особенно опасно.

— Ты поэтому всегда была с ней настороже?

— А ты только сейчас заметил? Спасибо, я польщена скоростью наблюдения.

— Я замечал. Но не понимал масштаба.

— Потому что я не хотела ставить тебя между нами.

Он поднял голову.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Потому что любила тебя. Потому что это твоя мать. Потому что если женщина начинает войну со свекровью, она почти всегда автоматически выглядит жалкой, даже если права. И потому что мне казалось… — я улыбнулась криво, — мне казалось, что если я буду достаточно умной, спокойной, терпеливой, она когда-нибудь решит, что я не временное стихийное бедствие в твоей жизни, а человек.

— Мне жаль.

— Хватит говорить мне это тоном человека, который стоит с букетом на развалинах дома.

— Но мне правда жаль.

— Я знаю.

Мы замолчали.

За окном падал снег.

Вдалеке проехала машина.

Чай остывал.

И в этой ночной тишине вдруг стало невозможно не спросить то, что сидело во мне с вечера, как заноза.

— Тебе было страшно? — спросила я.

Он не сделал вид, что не понял.

— Очень.

— Когда узнал?

— Да.

— И потом?

Он кивнул.

— Особенно потом.

Я нахмурилась.

— После операции?

— После тоже. Пока ждал результаты. Пока не знал, вернется ли. Пока думал, как долго смогу работать. Пока пытался не сойти с ума и делать вид, что все под контролем.

— Один.

Это вырвалось жестче, чем я планировала.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Я почувствовала злость.

Снова.

Но не ту яркую, которая бьет словами. А ту, что течет глубже. Как расплавленный металл.

— Ты даже в болезни умудрился быть один из принципа.

— Не из принципа.

— А из чего?

Он помолчал.

— Из ужаса, — сказал тихо. — Что если я позволю тебе быть рядом, а потом…

Не договорил.

И не нужно было.

Я и так поняла.

А потом умру.

А потом останусь сломанным.

А потом ты увидишь меня слабым.

А потом я не смогу быть тем, кем привык для тебя быть.

Мужчины, конечно. Их гордость иногда похожа на дорогой хрусталь: красивая, тяжелая, фамильная и совершенно не приспособленная к реальной жизни.

— Идиот, — сказала я мягко.

Он опустил глаза.

— Да.

— Я бы тебя не бросила.

— Я знаю.

— Нет, Андрей. Только сейчас знаешь. А тогда нет. И в этом вся проблема.

Он поднял взгляд.

И в этом взгляде было столько позднего понимания, что мне пришлось отвернуться.

Потому что еще немного — и я либо заплачу, либо подойду и сяду к нему на колени, а это уже совершенно другой жанр ночной терапии.