— Не спится?

— Смешной вопрос. Учитывая, что у нас тут вообще-то ночь откровений и морального обрушения родственных конструкций.

Я открыла шкафчик, достала вторую чашку.

— Будешь чай?

— Буду.

Конечно.

Опять чай.

Если бы кто-то снял кино про эти сутки, оно должно было называться не драматично и красиво, а честно: «Люди, которые пытаются пережить ад литрами кипятка».

Пока вода грелась, я вдруг почувствовала себя странно спокойно.

Не хорошо.

Не легко.

Просто спокойно.

Наверное, когда ты долго плаваешь в сильных эмоциях, организм иногда включает режим экономии. Чтобы не сгореть окончательно. И в этой тишине, среди ночи, босого пола, темной кухни и мужчины в гостиной, который больше не мог уснуть после встречи с собственной матерью, было что-то почти настоящее. Без защит. Без позы. Без дневной необходимости держать лицо.

— О чем думаешь? — спросила я, ставя перед ним чашку.

Он взял ее обеими руками. Согрел пальцы.

— О том, как много в моей жизни было уверенности без понимания.

Я прислонилась к дверному косяку.

— Это почти афоризм.

— Это почти диагноз.

— По нынешним временам — даже модный.

Он поднял на меня глаза.

И в темноте они были еще светлее, чем обычно.

— Ты не обязана меня сейчас утешать.

Я фыркнула.

— Андрей, если бы я хотела утешать, это выглядело бы гораздо мягче. Я сейчас скорее в режиме сочувствующего допроса.

— Звучит похоже на наш брак.

— О, нет. Наш брак был куда эстетичнее. Там хотя бы вино было хорошее.

Уголок его рта дернулся.

Я села в кресло напротив. Поджала ноги под себя. На мне была старая футболка и теплые носки, и, если честно, в этом виде я меньше всего походила на женщину, с которой нужно восстанавливать эпическую любовь. Скорее на человека, который вот-вот начнет рассуждать о смерти, мужчинах и коммунальных платежах с одинаковой степенью мрачного вдохновения.

— Ты ее любил, — сказала я. — Мать.

Не вопрос.

Он кивнул.

— Конечно.

— И сейчас любишь.

Он долго молчал.

Потом очень тихо ответил:

— Я не знаю, как это теперь называется.

У меня защемило внутри.

Потому что есть вещи, в которых юмор бессилен. Когда рушится любовь между мужчиной и женщиной — это больно, да. Но у такой боли хотя бы есть культурный аппарат: песни, книги, кино, психотерапия, подруги с вином, ритуал переживания. А когда трещит материнская фигура внутри взрослого мужчины — это что-то более дикое. Более безымянное. И оттого страшнее.

— Она всегда была такой? — спросила я.

Он смотрел в чай.

— Властной — да. Холодной — да. Уверенной в своей правоте — всегда. Но чтобы настолько…

Он замолчал.

— Думаю, я просто не хотел видеть.