Потом еще один.

И вот опять. Опять это странное натяжение воздуха, которое возникает между людьми не из-за действия, а из-за его возможности. Когда до поцелуя еще далеко, но уже слишком близко для спокойной беседы о текстиле.

— А ты? — спросил он.

— Что — я?

— Какая ты?

Я фыркнула.

— Сейчас? Уставшая. Злая. Невыспавшаяся. В спортивных штанах под достойным свитером.

— Нет. Вообще.

Я замолчала.

Потому что это был опасный вопрос.

Не в смысле интимности даже. Хуже. В смысле честности. Люди редко спрашивают друг друга по-настоящему: какой ты? Обычно они имеют в виду удобную версию — для свидания, для семьи, для работы, для истории, которую потом можно рассказать друзьям без лишнего неловкого молчания.

А он сейчас спросил всерьез.

— Я? — переспросила я, чтобы выиграть секунду.

— Ты.

Я опустилась в кресло. Просто чтобы не стоять напротив него, как на тонкой границе между прошлым и глупостью.

— Я человек с хорошей фантазией и плохими механизмами самозащиты, — сказала я. — Я умею быть очень веселой, если не больно. И очень колючей, если страшно. Я люблю порядок только в книгах и на полках, а в жизни всегда немного живу как попало. Я быстро привыкаю к людям, если люблю, и очень долго потом отвыкаю. Я иногда говорю слишком резко, потому что боюсь сказать слишком нежно. И я… — я запнулась, — я, кажется, все еще не научилась жить так, чтобы не надеяться на лучшее даже там, где уже видела худшее.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила из себя не ответ, а оголенный нерв и положила между нами.

— Твоя очередь, — сказала я быстро, пока не передумала и не умерла от стыда.

Он сел на край дивана.

Плечи его впервые за вечер немного расслабились.

— Я упрямый.

— Это я уже заметила. Еще лет шесть назад.

— Я привык все держать под контролем, потому что не умею иначе справляться со страхом. Я часто принимаю решения слишком быстро, если думаю, что медлить опасно. Я хуже, чем кажусь, в доверии. И лучше, чем кажусь, в верности.

У меня внутри что-то болезненно дернулось.

Лучше, чем кажусь, в верности.

Вот тебе и весь наш брак в одной строке. Я строила себе сценарии с другой женщиной, а он, оказывается, боролся не с искушением, а с собственной головой и смертью.

— Я люблю молчать рядом с теми, кому доверяю, — продолжил он. — И ненавижу объяснять очевидное. Это, как выяснилось, не всегда достоинство.

— Мягко сказано.

— Я знаю. Еще я… — он сделал паузу, — я очень плохо переживаю мысль, что могу стать для любимого человека слабостью вместо опоры.

Вот.

Вот оно.

Сердце моей беды.

Сердце его ошибки.

И, может быть, сердца всей той любви, которая с самого начала была слишком гордой, слишком сильной и слишком неумелой в уязвимости.