Я видел, что Пак, несмотря на свой интеллект, окончательно потерял нить повествования.

— Проще говоря, — вмешался я, обращаясь к нему. — Представьте, что ваше сердце — это дом, а аортальный клапан — главная дверь, через которую кровь выходит наружу. В вашем случае эту дверь не просто заклинило — ее съела ржавчина. Причем так сильно, что стены вокруг нее начали гнить изнутри. Если бы ничего не сделать, рано или поздно вся конструкция рухнула бы.

Заметив насмешливый взгляд Мей, я чуть закатил глаза и продолжил:

— Профессор Теруми не просто поставила новую дверь. Ей пришлось разобрать прогнившие части, укрепить стены, поставить бронированную дверь с трубой и подвести коммуникации заново.

Пак кивнул, и на его лице отразилось понимание.

— Операция прошла без технических осложнений, — закончила Мей. — Время искусственного кровообращения — 182 минуты. Время ишемии миокарда — 124 минуты. Кровопотеря минимальная. К концу операции ваше сердце работало, как часы, в стабильном синусовом ритме. Не было никаких, абсолютно никаких предпосылок для того, что случилось потом.

Наступила тишина.

— Что ж… Я очнулся через несколько дней после операции, — заговорил господин Пак ровным голосом. — Увидел свое тело. Первые дни я просто пытался понять, что происходит. А потом… потом я начал слушать.

Он перевел взгляд с Мей на меня.

— Первой моей мыслью, разумеется, было то, что от меня решил избавиться кто-то из своих. Мой заместитель, Кан Джун. Или, возможно, кто-то из моих дорогих родственников, которые уже много лет с нетерпением ждут, когда я освобожу для них место во главе корпорации. Это было бы логично. В нашем мире это стандартная практика.

Пак горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше презрения, чем печали.

— Но я слушал их. Я был рядом, когда они разговаривали в коридорах, когда они шептались в холле и плакали у моей кровати. И я видел их страх, растерянность и искреннее горе. Кан Джун, этот старый ворчун, которого я знаю лет двадцать, плакал, как ребенок, когда ему сказали, что я в коме. Мои племянники, которые, я был уверен, уже мысленно делили мое наследство, выглядели так, будто у них отняли последнюю надежду. Нет, — он покачал головой, — это были не они.

Я задумался. Раз уж они даже словом не обмолвились между собой, что рады его коме, то вполне вероятно, что семья и не причем.

— Потом я наткнулся на сплетни, — продолжал Пак. — О вашей халатности, профессор, — он посмотрел на Мей. — О том, что вы уехали, что выписали неправильный препарат. Я был разочарован. Я спонсировал эту клинику, выбрал вас, потому что мне рекомендовали вас как лучшую. И я знал, что моя семья этого так не оставит. Они добьются вашего увольнения, лишения лицензии и тюремного срока.