Собственно, именно старому врагу только и пришло в голову оформить камеру Бертольда, как пародию на его же Серебряный кабинет. Выдать узнику серый стул, серый матрац, серое одеяло и сменную серую одежду, включая нижнее белье. И даже еду и питье приносить на сером подносе. С серыми миской, ложкой и кружкой.
С другой стороны, Мальзери сам — любитель серого, так что, может, он просто придерживался собственных вкусов? У него ведь не особняк, а сплошной памятник старине. Причем, в его собственном о ней представлении.
Вот у Ги Герингэ был вкус. Увы, Герингэ попал под горячую руку еще Эрику, а сбежать не успел.
В прошлый раз зрелище частых казней должно было сломить узника, но зато он видел солнце и небо. В этот раз единственное окно располагалось в верхней части камеры — выше его роста. И в ширину было от силы с ладонь. В него видно разве что жалкие клочья осенней, пожухлой и растоптанной травы. Иногда — сухой, чаще — еще и вымокшей от дождя.
А еще иногда — чужие грязные сапоги. А стеклить узкую бывшую бойницу подвального этажа никому не пришло и в голову. Как и заколотить ее, к примеру, доской. И это позволяло Бертольду Ревинтеру клочьями узнавать, что творится в Лютене. Ауэнтская стража, видимо, доверяла друг другу. В выражениях они не стеснялись.
— Купчишка-то в пятой камере всё отдал! В ногах валялся… А всё одно не помилуют!..
— Да купцам туда и дорога, хоть все они пропадай! И этот, министр который, тоже крови попил… Вот тестя соседского жалко. Знатный оружейник. Он знак свой ставил на работах, типа его… А на него — донос… Грамотный, выходит.
— Да, на нашей улице тоже прихватили дочку соседей. С подружкой какой-то сонет читали, служанка донесла. Служанку тоже уволокли заодно, чтоб ей!.. Подружку-то вчера гвардейцы для казни всю ночь готовили… — страж отборно выругался, — а дочку отец сам прирезал, не дал забрать. Сказал: так быстрее, хоть мучиться не будет. Теперь сам в камере. То ли за душегубство судить будут, то ли, что аресту помешал.
Или за всё сразу. Ревинтер бы не удивился. А заодно еще за шпионаж в пользу какого-нибудь Вольного Города. Или заморской Рубии, где живут чернокожие дикари.
Сегодня стражи как-то подозрительно мало ругались. Да и вообще — хмурые больше обычного.
Зато сейчас Бертольд Ревинтер с удовольствием выругался бы с ними за компанию. Сейчас он бы даже выпил с Эриком Ормхеймским, будь тот жив и не безумен. Впрочем, Эрику, даже рехнувшемуся, хватило ума понять, что на свободе от Ревинтера больше проку, чем в камере. Он даже Роджера помиловал и освободил.