— А? А… ну вылакал, и што теперь? — Забубнил проснувшийся Митрофан Ильич, завозившись за своими занавесками, — А то ты меня не знаешь! Вот зачем было оставлять бутылёк на глазах? Когда иначе-то бывало?
— Чорт лысый! Ступай теперь, да и разыщи водовки на похмелиться!
— Охо-хо! Грехи наши тяжкие, — Послышался скрип нар и зевок, обитатели флигели постепенно просыпалися, дружески перегавкиваясь.
Повезло мне с соседями! Люди умственные и спокойные, не скандалёзные. Так, погавкаются иногда, да за грудки друг дружку по пьяному делу похватают, не более. Ну может, в морду сунут раз-другой, но никаких драк!
Третий день уже живу так, и в голову почему-то лезет странное слово «отпуск». Ето когда ничево не делаешь, а есть-пить имеется, и переночевать тоже. Необычно, но нравится. Только скушно немного.
Полежав немного, спрыгнул с нар и покрутил руками-ногами, вроде как размялся. Соседи мои вяло ругаются — выясняют, кому там в очередь идти за опохмелом. Не обращая внимания, умылся над ведром, потом оглядел их, и такая жалость взяла! Болеют же люди! Сидят квёлые и вялые — ровно кутята, когда их от глистов протравили.
— Ладно, — говорю, — Давайте деньги, господа хорошие, сбегаю вам за водовкой.
— Спаситель! — Оживился Митрофан Ильич и полез куда-то в свой нумер, — Вот, от меня!
Высыпав трясущимися руками монеты на стол, он окинул взглядом остальных и произнёс важно:
— Раз вина моя, то и угощаю я.
— Дельно, — Одобрительно сказал кто-то из полумрака в углу, — Ты бы там побыстрей, малец? Больно лютое похмелье-то! Не иначе, с табаком намешана водка-то!
— С табаком! — Фыркнул судья, трясущимися руками прилаживая прядь волос на лысину, — У Потапа брали, а у него без табака и не бывает!
Начались умственные рассуждения о достоинствах казёнки и водки от частных поставщиков, да с подробностями. Какое похмелье от чево бывает, как пьётся и горится. Тьфу! И так-то не люблю гадость ету, а после тово, как сам налакался, и вовсе.
Обувшись и накинув на плечи пиджак, я выскочил во двор. Сперва тово, облегчиться, а потом и за ней, проклятой. Добежав до нужного подвальчика, постучал в окошко. Чуть погодя оно приоткрылося, и я молча сунул деньги. Так же молча мне сунули бутылки.
— Сынок! — Кинулся было ко мне какой-то портяношник, пахнущий старым тряпьём и сцаками, — Опохмели чилавека! Помираю!
— Сынки у тебя за заборами гавкают! — И ходу, пока новые желающие не набежали. Здеся так — замешкался, так сразу жаждущие подоспеют. У ково послабее, из рук вырвать могут. А кто просто мешкотный, тово окружают, да и начинается — дай да дай! Сами же руки к бытылке тянут да на жалость давят. Могут и тово, в ножки кинуться, опорки целовать. Если из крестьян кто, то и бывает, значица — слабину дают, делятся.