— Пансионат? — Почёсывая толстое безбородое лицо, подивился съёмщик, стоя передо мной в рваном распахнутом халате, открывающим жирную безволосую грудь скопца.
— Ну! Летом я тово, подзаработал. Ну и штоб не протренькать, то и решил вот до лета и оплатить!
Чуйствую, што не хватает мне слов и умения красно разговаривать, отчево и злюся сам на себя.
— А! — Оживился скопец, протягивая руку, — Давай!
— Нетушки! — Отскакиваю, — При свидетелях!
Морда недовольная — как же, не доверяют! А я такой думаю — ну сейчас ведь свои же ночлежников в свидетели позовёт, а кто их там знает?
— Сейчас! — И тока пятки мои мелькнули. Самых-рассамых склочных торговок высмотрел — из тех, што не вовсе тухлятиной торгуют, да носы не провалилися, и к ним.
— Тётеньки, — Говорю им, — за лето вот заработал, но боюсь прогулять по обычаю хитровскому. Решил вот пансионат себе устроить, как у бар.
— Ну-ка? — Подняв брови, подвинулась Матрёниха, не слезая с корчаги, да и другие залюбопытствовали.
— Вот, — Достаю денежки и показываю, — сейчас вам дам — кажной, ково позвал. Ну и буду тогда до самого лета столоваться. Завтрак, обед и ужин, ровно как у господ. В очередь!
— Хитро! — Восхитился стоящий рядом оборванец, — А мне такой же пансионат не устроишь? Штоб с казёнкой?
Вместо ответа хлопаю левой рукой по правой, аккурат посерёдке. Пропойца не обиделся, только расхохотался, показав коричневые от табаку зубы.
— Ну как?
— Далеко пойдёшь! — Заухала Матрёниха, протягивая руку за деньгами. Взяли и остальные.
— Штоб без омману — вкусно и не тухло!
— Знамо дело! — Ответила Аксинья, которая Труба, — Не ты первый, не ты и последний! Правда, всё больше в долг норовят кормиться, а отдавать когда-нибудь опосля, а лучше спасибом, но и так бывает.
Дружной компанией дошли и до съёмщика, где на зрелище подтянулись и обитатели флигеля. Немного народу-то, всево-то шестеро. А! Хотя чево ето я? Остальные кто спит-отсыпается, голову не в силах поднять, кто в «Каторге» гудит, иль от блядей ишшо не вернулся.
— Это что за явление? — Весело удивился бывший охфицер в старом-престаром мундире без знаков различия, надвигая мне картуз на нос.
— Я ето, а не явление, — Поправляю деловито картуз и оглядываю убранство флигеля. А ничево так! Богато живут! Нары прям из струганных досок, а не горбыля каково. Тряпьё поверх, занавесочки нумера разделяют, картинки повсюду, патреты. Сразу видно, чистая публика!
— С вами теперя буду жить, так вот!
— С нами? — Охфицеру, похмелившемуся с самого утречка, весело, он оглядывается на своих. Судья, пожевав мятыми морщинистыми губами, кивает головой, отчево с лысины спадает длинная прядь.