— Так… копеек десять в день может, если повезёт, — Пожал он плечами, — обычно меньше. Ну и за питание да ночлег вычитают, не без тово [4] .
— А ночлег?
— Да на тюках! — Мальчишка, до сих пор безымянный для меня, посмотрел, как на дурачка.
— Ну да, ну да! — Улыбаюся и киваю.
Тока-тока поели, и на тебе — за работу! Ни полежать чуток по русскому обычаю, ничево. Только и успели, што поесть наспех, да взрослые махрой надымили.
Круговерть продолжалася до самого вечера, а потом ишшо да снова. Глаза уж слипалися, да ноги ходить отказывалися, а туда же — работай да работай!
Послышался крик, я заворочался, да куда! Сразу подзатыльник. Потом только узнал, одного из мальцов, што севодня со мной прибыли, ремнём под вал трансмиссия затянуло. Отмучался…
Перекрестился, а самого ажно потряхивает от ненависти — мастер етот даже машину не остановил! Так, вытащили тело изломанное, и всё. Ремень как был в кровище, так и продолжил вращаться. Мальчишки только, из старожилов которые, протёрли его на ходу чутка, и всё на етом.
— Давай, тащи со двора тюк! — Ткнул меня дядька со шпульками.
— Везучий, — С нотками зависти сказал мальчишка, который безымянный, — новенький, а уже пять копеек за день прилетело!
— Я такой! — Улыбаюсь, — Везучий!
— Тьфу! — Сплюнул тот, — Дурачок!
Во дворе задумчиво курил сторож с берданкой, поглядывая на небо.
— Кто таков? Новенький?
— Агась!
— За чем послали? Кто?
— За тюком! — Рапортую радостно, приставив пятки вместе, вроде как в солдатика играюся, — Дяденька, што со шпульками!
— Какими-такими шпульками?
Описываю его, как могу, и сторож усмехается, выпуская клубы вонючего махорошного дыма.
— Со шпульками дяденька, надо же!
— Тюки здесь бери, — Ткнул он в кучу у стены. Пока примеривался, решился задать вопрос:
— Мальчишек здеся много, они потом все в рабочие переходят?
Пожатие плечами и клуб дыма в ночное небо, сторож не обращает уже на меня внимания. А потом еле слышно и вроде как и не совсем вслух:
— В рабочие? Так… — Затяжка, — истаивают. Снег вешний.
У меня ажно волосья дыбом, но смолчал, только тюк подхватил, да и постарался отойти.
Всё! Прогудел гудок и станки остановилися. Чистить их, значица, пора. Тогда только ремень тот от крови отчистили. Час возилися с уборкой на фабрике, никак не меньше. Очень уж пыльно здеся, а механизьмы тово, пыли не любят.
После етого сели есть, а лица такие истощённые, што хуже и не бывает. Молча ели, настолько все устали.
Спать ложилися — кто на тюки, кто на тряпьё. Ничево так, мягко! Не моляся легли — так только, лбы перекрестили, да пошептали всяко-разное про себя. Я ко двору поближе лёг, вроде как к воздуху свежему. Оно хоть и зябче стало, когда машины выключили, но ничево.