У меня никаково добра и нет, а некоторых из ребятишек с узлами. Деревенские, по всему видать. Лишние рты. Робкие, глазами только луп-луп! Сложили вещи прямо на тюки мягкие, што у стены стоят, и встали перед мастером. А малые ишшо какие! Я тута как бы не самым старшим получаюся, остальным лет по восемь, одному может только к десяти ближе. В возке-то разглядеть не успел — тёмнышко было, да и приморило.
— Давай, давай! — Снова заторопил нас мастер, — Лишнее с себя скидывай, чай не замёрзнете, да за работу!
Нас быстро разобрали ково куда. Кто помладше, тех сразу в машины загнали — чистить. Сами машины, знамо дело, останавливать не стали. Знай себе, вычищай пыль льняную да хлопковую, да в шестерни не попадися и на ремни не намотайся!
Мне, как чилавеку постарше и покрепче, таскать дали всяко-разное.
— Вот те коробка со шпулями, — Усатый рабочий сунул мне короб, больно пхнув в живот, — дуй туда, в конец к прядильщикам, спросишь Артамоныча. Да смотри не перепутай! Матвей если, то скажи — пусть сам за шпулями идёт, а то ишь!
Говорил он ето всё громко, да прям в ухо орал — потому как шумят механизьмы ети просто ужасно.
— А как…
— Дуй! — Схватив больно за ухо, он развернул меня и дал пинка, от которова я чуть не влетел в механизьму, но удержался-таки на ногах.
Отнёс шпули, и получил ишшо колотушек. Артамонычу, бородатому дядьке без большого пальца на правой руке, очень не понравилося, што я не сразу отдал шпули, а вопрошать стал.
Одурелый совершенно, бегал так среди механизьмов, мало што не спятя от шума, сквернова воздуха и колотушек. Потом обед, кажный в свою очередь, а не все разом.
Сели прям промеж станков, в проходе. Стряпуха, рыхлая молодуха с пузом, притащила тяжко чугуны с похлёбкой и кашей. Ничево так похлёбка — жидко, но есть можно, не то што в вошь-питательном доме!
Ели молча, по-очереди запуская ложки в чугун, не частя. Потом каша — пшённая, на льняном прогорклом масле — не досыта, но и не впроголодь. Ну и хлеб, канешно. Запили кипятком, и я рискнул:
— Дяденька, — Спрашиваю у тово, што со шпулями послал, — а што за фабрика, как платят?
— Говорливый какой, — Он осуждающе покачал головой и кивнул одному из местных мальчишек.
— Мануфактура Бахрушина, — Чуть наклонился тот ко мне, штоб шум помене перекрикивать, — Платят по-всякому. Рабочим по уговору, а нам так — сколько перетащишь корзин да тюков за день, столько и получишь копеек.
Одну таку корзину перетащил уже до обеда — тяжкая, да неудобная. Уж на што я не дохлик, но тяжко.
— И сколько получается? — Спрашиваю, пока взрослые о своём переговариваются, да на нас не смотрят.