Зябко… Учителю-то што? Он в мундире форменном, а мы только в рубашках сидим, ёжимся.
Архипов сидит, прижав рукав к брови, да пишет старательно. Не дай бог, кровью накапает, ишшо пуще достанется!
В дверь постучали, и прокуренный тенор служителя спросил:
— Разрешите, Илья Модестович?
— Входи, Пётр! — Раздраждённо ответил учитель, отойдя наконец от окна.
— Бутовского требуют, — Важно доложил служитель, вытянувшись перед учителем в своём потёртом мундире.
— Требуют? — Приподнял бровь Илья Модестович.
— Так точно! Он же от околоточного, вроде как и не совсем…
Служитель замялся, и Илья Модестович махнул рукой:
— Забирай этого болвана, да и ступай с глаз моих!
— Пошли!
Зачем-то придерживая меня рукой за плечо, служитель потащился длинными колидорами в сторону больнички. Тащился он, шаркая ногами, хотя сам ишшо не так штобы старый, и всё ето время давил пальцами за плечо, зараза такой!
В больничке всё пропахло лекарствами, гноем, мочой и страданиями. Пройдя мимо палат, мы оказалися в куда как более чистом местечке, где были комнаты дохтуров. Здесь пахло уже лучше — лекарствами, табаком и книжной пылью.
Кабинет Карла Вильгельмовича приоткрыт, нас уже ждали. Большой господский стол, которой только для писанины и чтения, книжные полки, какие-то шкафчики со склянками и чем-то непонятным. И посреди всево етого двое господ, во мне заинтересованных. Страшно!
— Вот, Ваше Благородие, — Вытянулся служитель перед начальством, — Бутовский доставлен, — Сказа ето, он вышел, развернувшися по-военному.
Под взглядом околоточного и Карла Вильгельмовича я чуть не взопрел, но ничево, держуся. Вроде как просто перед начальством робею.
— Вот ваш подопечный, Владимир Алексеевич, — Карла вкусно затянулся папиросой, — можете забирать. Но толку от него…
Дохтур пожал плечами и снова затянулся.
— Что-то не так? — Забеспокоился полицейский.
— Крепко вы его приложили, — Снова затяжка, — слишком крепко.
— Случайность! — Околоточный досадливо поморщился.
— Да мне-то что? Амнезия у пацинта, или говоря языком не медицинским — потеря памяти. Дурачком не стал, но в развитии изрядно откатился, и вряд ли сможет стать свидетелем по делу о кражах.
Последние слова произнесены Карлом Вильгельмовичем с нескрываемой иронией.
— Ох ты, — Околоточый досадливо сдёрнул фуражку, — и это навсегда?
— Кто знает? — Затяжка и пожатие плечами, — Может навсегда, а может, через несколько месяцев наметится прогресс.
— Не обманывает? — Полицейский шагнул вперёд, и чуть присел, заглядывая мне в глаза.
— Обманывает? — В голосе дохтура прозвучало изумление, — Прозвище Стукнутый и репутация дурачка на ровном месте не возникают. А у нас, как вы знаете, дети под наблюдением круглые сутки. И среди детей тоже… гм, агенты.