— Живой… — выдохнул он, и в этом хрипе было столько облегчения, что мне на секунду стало не по себе. — А я уж, грешным делом, думал — всё. Кончили тебя. Ни слуху, ни духу. Совсем старого в неведении бросил.

Я молча прошел к лавке. Митрич лихорадочно засуетился, плеснул в кружку какого-то темного варева, пододвинул ближе. Видно было, как его потряхивает — не то от холода, не то от того, что его главная надежда на светлое будущее только что вошла в дверь.

— Дело много было, — отрезал я, пригубив кипяток. — Нашел чего?

Старик преобразился. В глазах вспыхнул тот самый голодный огонек, какой бывает у матроса, завидевшего берег после года в океане.

— Нашел, Сеня. Всю Лифляндскую излазил, сапоги в лохмотья стер! — Он вывалил на стол пачку бумаг, истыканных жирными пятнами. — Бюрократы хреновы, чтоб им пусто было. Правила восемьдесят пятого года читал? Из-за этих двадцать саженей от церквей пришлось в самый низ лезть. Нашел подвал. Помещение — чистый склеп, своды каменные, сырость такая, что кости ломит. Зато от ближайшей часовни — аккурат по закону отступили.

Митрич жадно затянулся самокруткой, выпуская струю вонючего дыма.

— Домовладелец — сука породистая, цену заломил такую, что в глазах темнеет. Триста рублей только за полгода вынь да положь. Плюс патент, плюс акцизные… — Он замолчал, глядя на меня со смесью надежды и страха. — Потянем?

— Потянем. — Я рассматривал его расчеты, прикидывая масштаб вложений. — Что по самой торговле?

— Всё по науке сделаем. — Старик подался вперед, обдав меня запахом дешевого табака. — Закуска будет, готовить и сам чего могу. А водка… водка пойдет такая, что у мужиков поджилки затрясутся.

Он понизил голос до шепота, и его пальцы вцепились в край стола.

— Но главная жила, Сеня, не в вине. Долговые книги. Зимой на окраинах народ без копейки сидит. За шкалик будут нести всё: от плотницкого топора до венчального кольца. Я каждую вещь в книгу впишу. Околоточному платить надо будет.

— Мм пока пойдет. Завтра тогда сходим посмотрим. Ты по утру к приюту подходи. За ворота не суйся. Так покричи я и выйду, глянем чего ты там нашел.

Старик осклабился, обнажив редкие зубы. Его мечта обретала плоть, и теперь он был готов грызть глотки за этот сырой подвал.

Митрич сгреб свои засаленные ведомости в кучу, словно пряча от чужих глаз. Огонек коммерческого азарта на его морщинистом лице погас, уступив место привычной тяжелой настороженности. Старик потянулся к закопченному медному чайнику, стоявшему на буржуйке.

Плеснул в кружку крутого кипятка. Жесткие, узловатые пальцы лодочника дрогнули, звякнув жестью о столешницу.