— Зато, позвольте заметить, и вина они потребляют куда как больше, — ответил я в тон, имея в виду её поклонника, который уже давно дрых безо всякого намёка на мужественность.

Утром стали просыпаться гости, и разумеется, далеко не рано — это вам не крестьяне, у которых нынче самая горячая пора. Оставив даму отдыхать в своих покоях, я спустился вниз и тут же был перехвачен Тимохой.

— Чё скажу… новость есть, — шепнул он с заговорщицким видом. — Пётр, этот корнетишко, зол на тебя. Кто-то донёс, что ты, мол, его даму сердца… того…

— Даму сердца, говоришь? — усмехнулся я, вдыхая божественные ароматы утренней трапезы, что витали в воздухе.

Из-за утреннего дождичка завтрак накрыли не на улице, а в той самой зале, где вчера гремело пиршество. Теперь же всё выглядело так, словно и не бывало ночной неразберихи: столы блистали чистыми скатертями, блюда манили запахами, а пол сверкал. Всё это стараниями бесплатной, но усердной рабочей силы барона.

— И чего ж «того»? Телегой переехал? Не было у нас с Ольгой ничего и быть не могло. Она сама призналась, что я для неё слишком «немужствен». Её, мол, больше военные привлекают.

Говорил я это нарочито громко, не столько Тимохе, сколько Славскому, который, как оказалось, незаметно подкрадывался ко мне сзади.

Увидел я это в оконном отражении. И заметьте — ни слова ведь не соврал: именно это Ольга мне и говорила!

— Ах, Алексей, камень с плеч, — проскрипел за спиной корнет, голосом явно пересохшим после вчерашних возлияний. — А то я уж и не знал, как быть: то ли на дуэль вас вызывать, то ли смолчать… Ведь хозяину вы, похоже, по сердцу пришлись. Но всё же… говорили мне, что вы её увели наверх…

— А⁈ Кто это у нас тут? — обернувшись, изобразил удивление я. — Да ведь на вас, мой друг, Ольга сама и обижена — пить вы, братец, не умеете. Уж не знаю, как станете вину перед барышней заглаживать!

— Да это я так, с горя… — признался корнет, понурив плечи. — Жениться хочу, да маменька у меня… очень строга.

— Ольга — чудо как хороша, да и приданое за ней дают отнюдь недурное, — заметил я как бы между прочим. — Слышал, батюшка её обещал полторы тысячи серебром.

Ольга, признаться, сама мне этим похвасталась ночью. Ведь интерес её ко мне — вовсе не меркантильный, а самый обычный, женский.

Тимоха, разумеется, понял мою хитрость и, одобрительно сверкнув улыбкой, тут же исчез. Чем он там, шельма, занимается? А ведь вечером сапоги барину снять было некому!

Узкие они, проклятые, — такова нынче мода. Еле стянул. И то не сразу… После первого футляра Ольга сама настояла, а раньше, видимо, и ей было не до того.