Там, где начинался Живой сад, пахло всё так же сладко, но на ветках не было яблок. Каждую весну деревья покрывались нежными белыми цветками, усыпали мягким снегом траву и синие васильки, но плодоносили очень редко. Яблони отличались друг от друга даже в темноте, имели не только характер, но и души. Лёша никому об этом не говорил, но иногда ему казалось, что в складках коры угадываются лица умерших родственников.

Он замер перед маленькой яблонькой. Деревцу было почти пятьдесят лет, но оно выглядело как подросший саженец и никогда не плодоносило. Яблонька принадлежала сестре бабушки Васи, умершей ещё в младенчестве. Её звали Олей, именно в честь неё назвали Ольку-куклу.

Чуть в стороне росли две яблони, переплетённые стволами, словно лианы: тёмный ствол вокруг светлого, а ветви спутались так плотно, что превратились в одну общую крону — деревья посадили спустя полгода после гибели бабушки Жени и дедушки Андрея. Родителей мамы Лёшка помнил смутно. Они погибли в пожаре, когда ему было всего шесть лет. Участок с обгоревшим остовом дома продали. Там давно уже жили другие люди.

Ближе к забору росло скрюченное невысокое деревце, посаженное всего пять лет назад, но уже на вид старое. Его посадили после смерти старшей сестры бабушки Васи — бабы Шуры. Её Лёша хорошо помнил, как и её похороны. Как ни странно, никто не плакал, в их семье появление новой яблони не считалось поводом для слёз.

В августе невозможно было поймать воспоминание, но Лёша всё равно по привычке приостановился и прислушался. В девять лет он сам научился вдыхать прошлое, без посторонней помощи. Хотя до этого приставал к дедушке Вите с просьбой объяснить, чем отличается яблоневое воспоминание от обычного, и как его вообще поймать.

Это случилось в конце апреля, яблони только начинали цвести. Лёша усиленно вдыхал через нос и, широко открывая рот, заглатывал свежесть утра. Вместе со скрипящим ледяным ароматом он вдохнул воспоминание бабы Шуры, но о том, кому оно принадлежит, узнал позже. А тогда просто затаился, впервые соприкоснувшись с чудом и одновременно легендой, в которую почти не верил и сам же называл её наследственной антоновской шизофренией.

В сверкающей дымке он увидел дедушку Витю молодым и задорным. Тот играл на губной гармошке, притоптывая в такт ногой, рядом танцевали немодно одетые парочки, слышался смех и весёлые голоса.

Самым удивительным было ощущение чужих эмоций. Лёшу охватило разудалое счастье, ликование и пузырящаяся влюблённость. Воспоминание побледнело и выветрилось, словно хмель, длилось несколько секунд, походя на кадры из старой доброй сказке, конец которой утонул во сне, и воображение достроило свой финал.