Она сглотнула.
— Рисунки.
— Как это понимать? — Директор взмахнул рукой, он не смог произнести вслух то, что вертелось у него на языке. — Ты их видела… без одежды?
Арина подошла к столу, опустила взгляд на блокнот, на одной странице был нарисован Филипп, сидящий на кровати Веронички, на другой — Афганец. Оба обнажённые.
— Нет. Просто нарисовала. Красиво же.
Мама вспыхнула:
— Арина!
— Что? Никого я не видела голым. Вообразила просто.
— Это непозволительно! — возмутился Игнат Степанович. — Это такая пошлость, такой стыд!
— Скажите это Рембрандту и Веласкесу.
Повисла тишина. Арина взяла блокнот и захлопнула его нарочито громко. Глядя на директора, повторила:
— Я никого не видела голым, а вы не имеете права брать мои вещи!
Она вышла из кабинета, не дожидаясь приговора об отчислении или диагноза, выставленного её художественным наклонностям. В класс не вернулась, сразу же направилась домой, точнее, в Живой сад. Разревелась наедине с яблоней деда Данила.
— Что они понимают! Это красота человеческого тела, а они — «пошлость»! Сами они пошлость! Пошлость и уродство. Фу, этого зародыша гориллы я бы точно не стала рисовать.
Яблоня качалась на ветру и шелестела бледно-зелёными листьями, цветы ещё не облетели и дарили аромат особенно остро. Пахло красками, мышами и перекипячённым борщом. Так всегда пахло в доме деда Данилы. Арина открыла блокнот, провела пальцем по обнажённой спине нарисованного Филиппа, погладила макушку улыбающейся графичной Настьки.
— Никому больше не покажу! И грамотой пусть своей подотрутся! Очень надо!
Шестой класс Арина закончила в старой школе, в седьмой пошла в новую. Она так и не узнала, как блокнот попал к директору и куда пропал портрет Филиппа. Афганца Святоша на всякий случай уволил. Но тот стал вести свою «драчивую» секцию на дому. Летом и в хорошую погоду прямо во дворе, а зимой — в гараже. Там учил всё так же падать, терпеть боль и не бояться бить в лицо.
Ах, как хочется вернуться,
Ах, как хочется ворваться в городок.
На нашу улицу в три дома,
Где всё просто и знакомо, на денёк.
Анжелика Варум «Городок»
1993 год
И всё-таки цикорий не кофе. Даже пахнет по-другому, а в сочетании с молоком — натуральная бурда.
— Васюш, плесни кипятку, остыл. — Дед Витя откинулся на спинку стула и выглянул в окно. Раннее утро напоминало ночь, рассвет не обозначился даже тонкой светлой полоской, окно в доме через дорогу горело ярким квадратом.
— И Поля уже на кухне. Какая молодец. Хозяюшка.
Василиса тоже бросила взгляд на соседний дом.
— Хозяюшка. А помнишь, какая была манюня? Ты ещё против их свадьбы выступал, советовал ей подрасти?