Из раздумий вывел бариста. Он поставил перед Акулиной чашку с кофе и улыбнулся как старой знакомой.
— Ваш американо с чили.
Акулина удивилась, заказ она ещё не сделала.
— Спасибо, но сегодня я хотела чая.
— Тогда я сделаю чай и выпью отвергнутый кофе в вашей компании вот за тем столиком у окна. Обычно вы там сидите.
— Что ещё вам обо мне известно? — удивилась Акулина.
— В принципе всё. Хотелось бы больше.
Она задумалась.
— Я даже не знаю, как вас зовут.
— Веньямин. Имя родители принесли из другой эпохи. Впрочем, как и ваше.
— Выходит, моё имя вы тоже знаете.
Он снова улыбнулся, и Акулина поймала себя на том, что улыбается в ответ. Возможно, у неё и не складывались отношения с мужчинами, потому что не только её имя несовременное, но и она сама тот ещё динозавр. Может, и Веньямин из другой эпохи? И, возможно, кирпичики их мирозданий даже совпадут. Она направилась к столу у окна, но на втором шаге обернулась.
— Палочка-выручалочка, иди сюда.
— Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники, — откликнулся Веньямин.
В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет,
Как одна короткая встреча затянулась на несколько лет.
Среди сотни общих знакомых и десятка фальшивых друзей
Она делает вид, что смеётся, я стараюсь не думать о ней.
Группа «Високосный год»
2011 год
Филипп смотрел на Настю. Неотрывно, жадно и нежно. По её задумчивому лицу скользили кружевные тени. Стоило ветру пощекотать крону яблони, как тени тут же смещались, солнечные блики прорывались сквозь листву, высвечивали веснушки и золотили её волосы. Настя на него не глядела. Она смотрела на румяное, спелое яблоко, хранящее воспоминания дяди Кости. А на них смотрел грач, сидящий на краю ветки. Склонив голову, пялился чёрными колючими глазами и ждал, когда можно будет поклевать единственный в Живом саду плод.
Конец сентября выдался дождливым, но солнцу хватило двух дней, чтобы просушить землю, умытые яблони выглядели по-весеннему свежими, листья на них только начали желтеть, а яблоко призывно сверкало глянцевым боком.
Не поворачиваясь, Настя попросила:
— Обещай.
Вместо ответа Филипп процитировал строчки из стихотворения:
Не любить.
Не скучать.
Не ревновать.
Не получается.
— Маяковский, — узнала Настя скорее по обрывочному стилю, чем по самим строкам. — Никогда не понимала твоей любви к творчеству этого поэта.
— Он не поэт, Настя. Он скальпель, фугас и сигнальная сирена. Не люблю его стихи, но именно они в голове застревают, остальные просеиваются.
Настя повторила, но уже с нажимом:
— Обещай.
За полтора года он давал такое обещание больше десяти раз. Не надоедало ей брать с него слово и торжественно клясться самой? А потом это слово нарушать. Снова и снова. Неужели она верит, что произнесённое вслух обещание спасёт её от измены? Мазохизм какой-то и самообман.