— Я знаю, Паша, — ответил я, всё ещё оставаясь на месте и глядя в окно, пытаясь хоть что-то рассмотреть. — Мне сегодня Александр Семёнович о них в докладе сообщил. Эти недовольные офицеры скоро рискнут устроить бунт. Им очень хочется свергнуть корсиканское чудовище и покрыть своё имя славой. А вот спроси я их, а чем, собственно, их Наполеон не устраивает, что он сделал для России такого плохого, что прямо чудовищем стал, никто же не ответит. Будут мямлить что-нибудь про честь, но на вопрос не ответят.

— Так, может быть, им это действительно честь велит? — Строганов честно пытался разобраться. Ему проще, он хоть и граф, но прежде всего промышленник и бизнесмен, ему такими вещами, как «честь», нельзя обзаводиться, мигом в трубу вылетит. Но разобраться пытается, молодец.

— Да какая это честь, Паша, — я махнул рукой. — Много чести в заговоре и бунте?

Он не успел ответить из-за открывшейся двери. Вошедший Илья объявил:

— Граф Иоганн Филипп фон Штадион-Вартгаузен и Аллейн Фицгерберт, барон Сент-Хеленс, к вашему величеству.

Он посторонился, пропуская посланников Австрии и Великобритании в кабинет. Я развернулся в их сторону и натянул на лицо самую благожелательную улыбку.

— Господа, очень рад вас видеть, — сказал я, оставаясь стоять у окна, не делая даже попытки приблизиться.

Вошедшие господа переглянулись, раскланялись и остановились посредине кабинета, явно не зная, что делать. Между нами всё ещё продолжал сидеть Строганов, переводя напряжённый взгляд с меня на посланников и обратно. Только через минуту до Павла дошло, что он выглядит, мягко говоря, несуразно. Вскочив на ноги, он почтительно подошёл ко мне, соблюдая тем не менее дистанцию.

— О чём вы хотели сообщить мне? — спросил я, глядя преимущественно на англичанина. Фицгерберт под таким пристальным вниманием начал заметно нервничать, это было заметно, он явно не знал, куда девать руки, которые до этого ему ничуть не мешали.

— Ваше величество, в большой тайне создаётся новая коалиция против Наполеона, — отвечал мне, как ни странно, австриец. — И наши страны полагают, что вы примете участие в таком богоугодном деле, как избавление от французской угрозы.

— Я, разумеется, всем сердцем приветствую наши усилия и буду молиться за успех вашего предприятия, — совершенно искренне ответил я. — Но, к моему сожалению, в моей армии начались реформы. Это ужасно, просто ужасно несправедливо лишать наших прекрасных солдат и офицеров славы победителей над корсиканцем, но, увы, что я могу поделать? — и я развёл руками, показывая, как сильно сожалею.