Я долго смотрел на сестру, обдумывая её просьбу. Она всё ещё была слишком молодой для подобных танцулек, и я не хотел проводить весь бал, следя за ней. Если только приставить к ней кого-нибудь достаточно надёжного, кто не воспользуется наивностью юной девочки… Кажется, Строганов что-то говорил о том, что его агент должен успеть прибыть в Москву как раз к балу. А он у него по женщинам разной степени шикарности специализируется, ему сомнительные прелести этого цыплёнка должны быть неинтересны. Да и к выполнениям заданий он относится весьма ответственно.
— Хорошо, — наконец сказал я. — Но, Катя, я сам выберу тебе кавалера, который будет подле тебя весь вечер.
— А-а-а, — завизжала Екатерина и бросилась мне на шею. — Спасибо-спасибо-спасибо! Я сейчас же скажу Шарлотте Карловне, что ты мне позволил. Нужно же платье специально для бала и много чего ещё.
Она говорила так быстро, что я даже не успевал уловить и половины. Напоследок она чмокнула меня в щёку и выбежала из кабинета, пока я не передумал и не взял своё разрешение обратно.
— Аракчеев, Алексей Андреевич, — в кабинет заглянул Скворцов, и я кивнул, показывая, чтобы Илья пропускал его.
Ну что же, сейчас ещё одну бурю негодования пережить и можно идти к Елизавете. Я обещал ей, что мы поужинаем сегодня наедине, и был намерен выполнить обещание. А негодование будет, потому что мне нужно будет объяснить Аракчееву, зачем понадобилось отзывать конкретных офицеров в Москву. Ну ничего, Макарова сумел продавить, а там посложнее было. И я нацепил на лицо самую слащавую улыбку, на которую только был способен и встал, приветствуя входящего и настороженно посматривающего на меня Аракчеева.
Андрей Яковлевич Италинский отложил в сторону перо. Его с утра мучила головная боль, и он с раздражением потёр виски, пытаясь хоть немного разогнать её, чтобы собраться с мыслями и составить доклад Павлу Строганову. Новый глава иностранной экспедиции, доживающей последние дни, был весьма требователен и не терпел, когда отчёты от послов заставляли себя ждать.
Ветер с Босфора трепал занавески на окнах российской миссии, заставляя вздрагивать пламя свечей. Италинский приказал открыть окна, чтобы немного проветрить помещение. Может быть, ему всего лишь казалось, но головная боль становилась меньше, когда до него долетал пропитанный солёными брызгами ветерок.
Дверь распахнулась без стука, заставив российского посла вскочить на ноги. На пороге стоял Ильхом, старый слуга, служивший в Российском посольстве уже много лет. Послы сменяли друг друга, а он оставался и казался такой же неотъемлемой частью этого дома, как и виднеющийся из окна Босфор. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а на лбу блестели капельки пота. Он не кланялся, а стоял, вцепившись пальцами в косяк.